— А я согласен с людьми, — выступил среди бояр ещё один муж, высокий, седоголовый Проскей.
— Что же? — взъелся тут же воевода. — Ледена на княжение предложишь? Так он, кажись, не лучше будет, коли о наследниках говорить. И вовсе пуст, что кувшин старый — никого зачать не может.
— Проклятие снять бы. Да как?.. — рассудил о своём Ёрш.
Тут и Ледена в груди раскалённой кочергой царапнуло. Стоят, судят, что на торгу, какого жеребца лучше взять, да всего изъяны находят, чтобы цену сбить. Он встал рядом с братом. Тот повернулся к нему, тая злой огонёк в глазах, и вдруг ко всем обратился:
— Всем ведомо, что проклятие на нас, это верно, — И люди притихли совсем. — Да мы снимем его, как Сердце Лады отыщется. А то, что скоро это случится, в том и сомнений нет никаких. Когда это немочь бездетная какому князю править мешала? Наука та не между ног болтается, а здесь, — он постучал себя пальцем по виску. — А уж остальное приложится. И решится как-то. Что Леден в силе полной, годами молод, что я. Так что вы уж прекратите в штаны нам заглядывать, кто что может. Я отступаться не собираюсь. У меня и невеста есть достойная — любому о такой только и мечтать!
— Я дочь свою за тебя, душегуба, не отдам, пока ты неделю свою не скинешь! — хмыкнул громко Еримир, проталкиваясь к Чаяну ближе. — Хоть и не ты в том виноват, а всё равно. Вот как станешь мужик мужиком, там и решим всё.
А у самого лицо так и залоснилось от удовольствия — оттого, что дочь его за невесту принял. Видоков, вон, много, попробуй теперь на попятный пойти.
— А я не о твоей дочери говорю, Еримир, — безмятежно улыбнулся братец. — Уж прости. Княжну Елицу я в жёны возьму, как всё наладится, как истечёт срок её вдовства.
И нельзя было сказать, что никто такого не ожидал. Особливо княгиня, что на высоком стуле с резной спинкой восседала: уж так побелело её лицо, и губы сжались гневно. А всё равно рты люди пораскрывали — и все, как один, вытаращились на Елицу, которая от вести такой только за повой, вокруг шеи обёрнутый схватилась.
— Я согласия своего тебе не давала, — сказала она твёрдо, но не повышая голоса. — Как и права за меня решать.
— Сама понимаешь, что так всем лучше будет, — мягко проговорил Чаян, ничуть не смущаясь. — И я доли себе другой не желаю. И жены другой, кроме тебя. Так перед всем людом и говорю!
Леден прикрыл веки на миг — только потом заметил — так ударило его где-то в груди. Изнутри да до хруста рёбер. А как распахнул он глаза снова — столкнулся с взглядом материнским. И черты её вдруг смягчились. Она покачала головой, укоряя Чаяна за опрометчивость и поспешность, но яриться вдруг перестала. Смолчала и Елица, потупив взор да слушая тихие слова наперсницы, что та говорила сейчас размеренно, склонившись к её уху.
— У Ледена, я знаю, тоже невеста есть, — встала вдруг княгиня, и все повернули головы к ней. — Боярышня из княжества Велеборского. Вышемила Чтиборовна. Дева во всём достойная. И любит его, ждёт, как вернётся за ней.
И только подивиться осталось, откуда она всё это разузнала. Да большого труда на то не надобно, если уж сильно хочется выведать. Уж тем паче о сыновьях. Да только раздражение внутри качнулось от того, что и от себя она приукрасила. Неведомо зачем: видно, невестами бояр не задобришь.
— Мы не обручены ещё, — буркнул Леден, совладав с пересохшим, словно кусок тряпки, языком и резкой, как взмах клинка, вспышкой гнева.
— Ну и что? — улыбнулась Любогнева обезоруживающе. — С отцом её уговориться легко можно. А как только закончишь дело свое великое, так сватов заслать в Логост недолго.
— Вот как дело завершу, там и видно станет, — не желая покупаться на её ласковый голос и непрошенную заботу, бросил он.
Люди заговорили тихо и озадаченно, вновь не одобряя его резкий тон и неуверенность, с которой он о собственной невесте говорил. Да и пусть их! Лгать, как Чаян, не спросив желания той, кого в жёны взять хочешь, он не собирался. Хоть и права матушка: Вышемила, верно, ждёт его.
Елица подняла на него взгляд и опустила вновь, а после вдруг развернулась и пошла прочь средь расступающейся перед ней толпы. Чаян шагнул было за ней — остановить! — да одумался вовремя. Сверкнуло вдруг ярко совсем близко, где-то у стены Остёрска. Грохнуло, словно огромными жестянками друг о друга, прямо над головами людей — и они все пригнулись, робея от гнева Перуна.
— Никого из братьев мы на стол сажать не будем! — перекрикивая последние стихаюшие раскаты, вступил вдруг в спор Велизар, боярин Остёрский, надзирающий за многими делами в посаде. — Никто из них не годится пока для этого. Пусть сначала со своими жизнями разберутся, Сердце вернут, а там снова вече соберём.