Он вернулся за стол и медленно потушил сигару.
— Всё. Хватит игр. Я не позволю, чтобы моя дочь позорила имя Капелло.
Я сжала руки в кулаки.
— Что ты собираешься сделать?
— Выдать тебя замуж, — спокойно сказал он. — По расчёту. Как делают все уважающие себя семьи.
— Что? — голос сорвался.
— Ты думала, я позволю какому-то мальчишке из Палермо играть с моей дочерью? Нет. Твоя свадьба будет выгодной. Безопасной. И без эмоций.
Я стояла, не двигаясь. Внутри всё кипело.
— И кто он? — спросила я, хотя уже не хотела знать.
— Ты узнаешь скоро. — Он налил себе виски. — А этот Моретти... Он даже не посмеет больше к тебе приблизиться.
Последние слова он произнёс с таким презрением, будто выкинул их, как ножи.
Я не ответила. Не могла.
Я вышла из кабинета медленно, сдерживая дыхание. Каждый шаг — как по стеклу. Мама стояла всё там же, у окна. Она посмотрела на меня — и поняла всё без слов.
— Он не убьёт любовь, — прошептала она, когда я проходила мимо. — Он просто делает вид, что может.
В своей комнате я закрыла дверь и посмотрела на окно. На то самое окно, через которое вчера ночью вошёл он. Где его рука касалась моей ладони. Где он шептал: qualunque cosa accada.
Я села на кровать и впервые за долгое время позволила себе заплакать — тихо, без звука.
Не от страха. От злости. От невозможности. От осознания, что теперь всё действительно началось.
12 глава.
Ночь в Палермо — это не отсутствие света, это другой тип света.
Он плотный, как бархат, и в нём слышны шёпоты, которые днём затирает шум улиц.
Я встал с кресла, выключил свет в кабинете и оставил за собой только тонкую сеть дыма от сигары — как последнюю подпись. Телефон в кармане дрогнул, номер известный, голос знакомый. Я услышал её прежде, чем понял: это она.
— Чезаре… — её слово пришло ко мне лёгким лезвием, и в нём дрогнуло что-то человеческое.
Я сразу напрягся. Женский голос, который плачет — это не просто звук. Это вызов. Это просьба. Это крик, на который отвечает либо страх, либо действие.
— Lavia? — спросил я тихо. Одно слово — и в нем вся моя требовательность и вся моя слабость.
Она плакала. Слёзы в трубке слышатся иначе: это не отправка слёз, это подтверждение реальности. Я слушал, как она пытается собраться, прокладывая словами оправдания и объяснения, а потом — срывается и говорит главное: «Отец решил — он выдаёт меня замуж».
Мне понадобилась доля секунды, чтобы позволить этой фразе упасть в воздух. Потом — гнев прошёл по телу, как электричество по обрывку провода. Это был не только удар в мои планы; это была личная подлость.
— За кого? — выпалил я, потому что глаза требуют ответа, даже если я за тысячу километров от Нью-Йорка.
Она всхлипнула. «Не знаю», — ответила она. «Он сказал: скоро узнаешь».
Я почувствовал, как что-то внутри свернулось кольцом и стало готово зажечься. Я сказал то, что и должен был сказать первым, потому что это — мой инвентарь языка: коротко, ясно, без украшений.
— Nessuno avrà il diritto di toccarti (никто не осмелится коснуться тебя). Если кто-то попробует — я уничтожу каждого, кто решится притронуться к твоему статусу.
Это звучало громко. Даже для меня. Я слышал в голосе собственную угрозу — ровную, полную обещаний.
Обещание — это сделка: я даю безопасность, они — платят цену. Я не говорил «я убью», я сказал «я уничтожу тех, кто посмеет».
Уничтожение в моём словаре — это лишение права действовать — социально, политически, экономически. Это не крик, а приговор, что режет мосты и поднимает ставки.
Она плакала ещё, но в её голосе появилась дрожащая искра облегчения. Я распорядился ровно так, как следует распорядиться человеком, который привык держать линии жизни под контролем: успокоить, защитить, действовать.
— Sta calma (спокойно), — сказал я. — Non muoverti. Io penserò a tutto. (Не двигайся. Я обо всём позабочусь.)
Я отложил телефон и сжал в ладони стакан с виски. Холод стекла передавал трезвость, которой я ждал. И тут начался план — не сценарий полёта, а шахматная последовательность. Планы я люблю простые в словах и сложные в исполнении. Чем проще говорить, тем яснее делать.
Первое правило: не допускать паники. Если Лавия поверит, что ситуация безнадёжна, она сделает глупости.
Второе правило: сохранить контроль над историей. Если все увидят, что Дон Капелло получил то, чего хотел, они прикрутят болты и закроют двери.
Третье правило: не раскрывать карты тем, кто не должен их видеть — даже той, ради которой играешь.