Я принял решение, не спрашивая её: я буду делать вид, что отпускаю. Пусть все подумают, что этот вопрос решён. Пусть поверят, что я уступаю. Я скажу тем, кто нужно, что «раз уж решено — я не должен мешать», и это будет частью спектакля. Но спектакль — прикрытие. Во тьме, за кулисами, я буду готовить кражу. Украсть не вещь, а выбор. Украсть не её — её свободу.
Я долго размышлял о том, как можно сделать всё так, чтобы ни один переход не показал уязвимости. Кража не должна казаться нападением. Она должна выглядеть как утрата — будто она сама уходит. Тогда никто не станет цепляться за правовые мелочи, не начнёт расследовать; все останутся на своих местах, думая, что выиграли. А выигравшие — бывают опьянены собственной уверенностью. Они расслабляются. И в этом — наша сила.
Как это выглядит на практике? — спросил внутренний голос, который любит детализировать.
Я позвал Марко и с ходу отдал приказ. Марко человек спокойный, любит цифры так же, как я — связь между причинами и следствиями. Я проговорил коротко:
— Найти сведения о возможных кандидатах. Узнать, кто выгодополучатель. Я хочу знать, кому сторгуют мою принцессу. В Мадриде, в Лас-Вегасе — все контакты, всё. Два дня.
Я думал о Лавии. О том, как она дрожала в трубке, о её словах, о том, что слёзы — это не слабость, а реакция одного сердца на угрозу другого. Я думал о том, что у неё кроме семьи нет ничего и что я не могу позволить, чтобы её обменяли на выгодную карту, словно торговая марка.
Моя ярость не была иррациональной. Она была тейлорирована — как костюм: подогнана под линию стола, под силу фамилии, под цену ошибки.
План, который я отложил в сторону, должен был быть малоизвестен — держать Лавию в неведении было нужно не потому, что я не доверяю ей, а потому, что доверие в этой игре — риск уронить все фигуры.
Иногда роль жертвы должна быть сыграна в невиновности, чтобы враги поверили в победу. Я должен был стать тем, кто сдаёт поле, чтобы потом взять всю партию.
Я написал короткое сообщение Лавии: «Не волнуйся. Пусть думают, что всё решено. Я вернусь». Это было и утешением, и обманом. В ней оно посеяло как покой, так и сомнение. Она плакала и поверила — и это тоже было моим инструментом.
Дальше пошли мелочи, которые становятся крупным планом на фотографиях победы. Я приказал: усилить наблюдение, но так, чтобы это не выглядело как «надзирать над Капелло», а как «поддерживать международные интересы». Я выставил людей, которые могли повернуть слухи в нужную сторону: один — будто слышал, что Дон Сантино настаивает на свадьбе; другой — что хозяйка, мол, всегда была склонна к практичности, не к страсти. Мы поселили в воздухе уверенность — «вот и всё, дело закрыто».
Второй этап — разведка. Марко привёз карту участка, согнутую в углах: старый флигель, где когда-то был запасной выход, кедровое дерево, плотно закрывающее часть фасада с юга, труба водосточная, по которой мог бы подняться обезьяна. Я провёл пальцем по этим линиям, как по венам карты, и примерил воображаемый маршрут. Никаких залпов — только тишина и тень. Никаких открытых дверей — только окна, которые кажутся забытыми. Я видел момент, когда я могу войти и уйти: момент между первой и второй частью свадебной мессы, когда внимание переключено на ритуал, когда люди аплодируют и никто не смотрит в окно.
Третий этап — логистика. Машина, которая вывезет нас с места, должна быть «пустой», то есть без лишних глаз. Люди, кто будет помогать, должны выглядеть как часть официантского персонала, а не как армия. Свидетелей будет много, но все они — актеры в одном спектакле, не знающие реплик.
Четвёртый этап — оперативные меры: обеспечить, чтобы Дон Сантино думал, что он победил. Пусть он почувствует вкус победы. Пусть расслабится. Когда враг расслаблен, его реакции предсказуемы. Когда уверенность большая, в ней и храбрость, и глупость. Мне нужна была глупость. Мне нужна была уверенность, которая оставит лазейку.
И дело не только в планах и картах. Я представлял себе её лицо — в розовом халате, с кулоном у груди — и видел, как в её глазах дрожит огонёк: смесь страха и желания. Это не было простым притяжением. Это было чьим-то согласием жить опасно. Это меня грызло и питало одновременно.
Я не рассказал Лавии всё. Я не собирался давать ей сцену из меню операции. Не потому, что не доверял; потому что доверие — это привилегия, а план — товар высокого риска. Любая деталь — это мост, по которому может пройти вражеская кошка. Я хотел, чтобы она сохраняла покой. Лучше, когда сердце успокоено словами, чем когда оно дрожит от неизвестности. Она бы страдала в ожидании, если бы знала. Я лишил её этого страдания ради цели — и ради нас обоих.