Перед сном я ещё раз проверил линии связи. Я назначил встречу с Марко на раннее утро. Я позвонил Лоренцо ещё раз, чтобы убедиться, что слухи в Вегасе не уйдут в неправильный канал. Я дал понять тем, кто должен быть уверен, что я «не буду мешать судьбе», — и в ответ услышал облегчение и хихиканье победителей. Они думали, что игра окончена. А игра только начиналась.
Я лёг спать с тяжестью на груди. Это была не вина — это была концентрация. Любовь, если её можно так назвать, для меня — это не только стремление обладать, но и искусство терпеть паузу. Сегодня я сделаю так, чтобы пауза выглядела как капитуляция. А в день Х — я ворвусь и унесу её, как тот, кто не просит, а забирает.
Qualunque cosa accada — что бы ни случилось.
Это было не просто обещание — это приговор, который я вынес для всего мира вокруг неё. И я был готов исполнять его без лишних эмоций: тихо, точно, так, чтобы потом никто не мог сказать, что это было предсказуемо.
Я выключил свет и на мгновение представил, как в толпе свадебных гостей её рука — моя рука. Это было дерзко. Это было неправильно.
Но я — Моретти. И слово «неправильно» для меня имеет вкус, похожий на свободу.
13 глава.
Ночь в доме Капелло спускалась медленно, как тяжёлое одеяло.
Сначала — полумрак, потом — шелест занавесок, затем — тишина, в которой слышится всё: шаги слуг, закрывающиеся двери, удалённый стук лифтового механизма.
Семья — это машина из ритуалов; когда один ритуал ломается, все остальное вдруг скрепит трещинами. Мой домашний арест закончился, и это звучало почти как освобождение, но внутри меня сидело не облегчение, а вопрос.
Он написал: коротко, ровно, как команда. «Не волнуйся. Пусть думают, что я им уступил. Но я вернусь».
Я читала это сообщение в кресле гостиной, держа телефон как чужую вещь. Слова были тёплыми и холодными одновременно — как ладонь, на которой мигает лед.
Я не поняла его.
Может быть, он хотел меня успокоить.
Может, это был план.
Может, это была маска.
Я не ответила. Иногда молчание — это последний долг перед собой; иногда — трусость, которую потом приходится прятать под жемчугом смирения.
Дни до конца ареста были пронизаны одним ритмом: думать о нём. Я повторяла его голос, как молитву или как клятву. Я представляла, как он объясняется, как придёт и отберёт меня у мира, который решил распаковать мою судьбу на продажу. Но он молчал. И в молчании — другое соло: у меня родилось ощущение, что мир вокруг — театр, а я — декорация.
В тот день вечером мы с мамой сидели в гостиной и листали книги — пили чай, выдавали фразы о светских вещах, тот фарсовый шёпот, который держит приличия. Я листала страницы, я делала вид, что читаю, но глаза ускользали в окно: там, на улице, жизнь шевелилась по своим законам, и я — по другим. Я пыталась собрать себя в крошечные кусочки: кто я, если не дочь дона? Кто я, если не товар? Кто я, если не та, кого продают?
Дверь открылась с хрустом обязанных шагов и охранники внесли огромный букет. Он будто напал на комнату — чёрная масса лепестков, высоко, тяжело. Чёрные розы.
Почему чёрные? Красный — страсть. Белый — обещание. Чёрный — конец. Чёрный — знак, который режет воздух: похороны, протест, вызов. В доме, где каждая деталь — знак, выбор черных роз был не случаен. Это был месседж, адресованный прямо мне.
Мама отодвинулась и в её глазах — сначала удивление, потом тёмная тревога. Я подошла, потому что всегда подходила к тому, что приносит в дом новости: документы, цветы, приглашения.
Лепестки шуршали, как ткань, и в их шелесте мне вдруг показалось, что мир скользит по краю.
На стебле прикреплена записка — его почерк, тот самый, что сначала был мелом, а теперь стал ножом.
Я взяла бумагу, узнала наклон буквы, узнала резкость точки. И прочитала:
«Игра закончилась, Лавия. Я не могу мешать тебе и твоей жизни. Если твоей семье выгодно продать тебя за кого-то замуж — пусть так будет. Это бизнес, Лавия, а ты в ней пешка. Прощай».
Слово «прощай» легло тяжело, как крышка гроба.
Мои ноги съехали.
Я упала на колени прямо перед букетом — перед этим тяжёлым, чужим, мрачным словом.
Мир склерозировал: свет лампы стал тускнеть, шторы потянулись в одном ритме, и сердце вдруг перестало отвечать за логичную жизнь.
Я задыхалась без воздуха, потому что внезапно не знала, где граница между тем, что было возможно, и тем, что мне сказали принять как факт.
Мама подвинулась, у неё дрогнули руки. Она говорила по-итальянски — тихими утишающими фразами, которых я знала больше, чем аргументы. «Non piangere, amore mio» (Не плачь, любовь моя). Она пыталась собрать меня в ладони, лечить меня материнским словом.