Я наклонила голову, едва заметно, и взяла бокал.
— Signori, — сказал отец, поднимая руку, — сегодня вечер, когда семьи Капелло и Вентури объединяются. Пусть этот союз принесёт нам мир, процветание и честь.
Аплодисменты, звон бокалов, фальшивые улыбки. Я подняла глаза и встретилась с Чезаре. Он не хлопал. Он просто смотрел. И в его взгляде я увидела не ярость. Нет. Глубже. Там была ревность. Там был страх. Там было узнавание: он понял, что я играю так же, как он.
Я повернулась к Андреа, сделала шаг ближе.
— Я рада знакомству, — произнесла я ровно, на грани мягкости.
Он улыбнулся, слегка поклонившись.
— Честь для меня, синьорина Капелло.
— Взаимно, — ответила я и позволила себе коснуться его руки. Не потому, что хотелось. А потому, что знала: этот жест — как выстрел.
Я чувствовала взгляд Чезаре, прожигающий мне спину.
Пусть смотрит.
Пусть знает.
Пусть верит, что мне плевать.
Вечер растягивался, как мед. Я кружилась в разговорах, в бокалах, в взглядах. Мой смех был лёгким, почти искренним. Я ощущала себя актрисой в спектакле, где ставка — не слава, а достоинство. Иногда я замечала, как Чезаре идёт между людьми, приветствует, смеётся, говорит. Но всякий раз, когда наши взгляды пересекались, мир вокруг замирал. Как будто мы вдвоём стояли в центре комнаты, где никто больше не дышит.
Он подошёл, когда я стояла у окна. Тихо, как всегда.
— Поздравляю, — его голос был низкий, хриплый, и я почти почувствовала его дыхание на шее.
Я обернулась.
— Спасибо, синьор Моретти, — холодно произнесла я, — это многое значит, учитывая ваши… недавние слова.
Его губы дрогнули.
— Бизнес, помнишь? Ты — пешка.
Я сделала шаг ближе.
— Ошибаешься. Пешки не улыбаются, когда играют. Они бьют.
— А ты? — тихо спросил он. — Улыбаешься… чтобы ударить?
— Чтобы победить, — ответила я и отпила из бокала, не отводя взгляда.
Он скользнул глазами по моему лицу, по губам, по шее, по платку.
— Белый тебе не идёт, Лавия. Ты — огонь, не лёд.
Я усмехнулась.
— Огонь сгорает. Лёд выживает.
Он не ответил. Только посмотрел на меня — с тем безмолвным бешенством, которое прячут мужчины, когда им больно. А я повернулась и ушла.
Пусть запомнит меня именно такой — спокойной, красивой, недостижимой.
Он хотел убить мою любовь. Теперь я убью его равнодушием.
Пусть это будет медленно. Пусть он горит внутри, пока я улыбаюсь.
Держись, Чезаре. Теперь твоя очередь.
15 глава.
ЧЕЗАРЕ
Сигара погасла сама собой.
Я даже не заметил, как перестал тянуть дым.
Он просто исчез между пальцами, оставив на столе тонкий след золы — такой же бессмысленный, как всё, что я собирался сделать ради Лавии Капелло.
Я смотрел на пламя в камине и думал, что, возможно, впервые в жизни не понимаю, во что ввязался. Не в бизнес, не в войну — в женщину.
Проклятье, я же всегда знал правила.
Если хочешь выжить — не чувствуй.
Если хочешь править — не люби. Любовь делает из хищника труп.
Но она… черт возьми, она вошла в мою жизнь, как выстрел. И я думал, что смогу держать это под контролем. Думал, что знаю, как играть.
А потом я увидел её на помолвке. Белая. Холодная. Совершенная.
С улыбкой, которую хочется разбить губами и с глазами, где не осталось ни капли тепла. Не было в ней той Лавии, что смотрела на меня на мосту, держа в руках «Beretta». Не было той дрожи, того безумного огня. Только лед.
Она стояла рядом с этим... Андреа Вентури.
Я слышал о нём — сын главы дома из Флоренции, дипломат до мозга костей, мягкий, как шелк, но с хребтом стали.
Отличный выбор для союза.
Правильный. Удобный. Безопасный.
Когда она взяла его за руку, я почти рассмеялся. Никогда бы не подумал, что Лавия Капелло способна играть такую роль. Но, чёрт, она справилась.
Её смех звучал безупречно. Она не дрожала, не искала глазами. Она — будто стерла меня из памяти.
И именно тогда я понял: всё.
После приёма я долго сидел в машине напротив особняка Капелло. Мотор не был заведен, окна запотели, а на сиденье рядом лежал пистолет — мой старый, верный «Beretta».
Странно, что у нас с ней одинаковое оружие.
Может, это знак.
А может, просто чёрный юмор судьбы.
Я вспоминал, как планировал всё. Как просчитывал каждую деталь, каждый шаг. Как должен был ворваться на её свадьбу, как должен был забрать её — не спросив, не объяснив, не извинившись.
Каждый шов этой операции был продуман.
А теперь всё это казалось фарсом.