Когда я посмотрела на часы, было почти полночь.
— Мне пора, — сказала я, стараясь не выдавать сожаления.
— Lo so (знаю), — сказал он. — Но я не позволю, чтобы это была последняя встреча.
— Уверен? Может, мне стоит передумать.
— Не передумай, — произнёс он тихо, глядя прямо в глаза. — Просто дай мне шанс доказать, что я не враг.
Его голос был опасен именно тем, что в нём не было игры. Он говорил как человек, который привык добиваться, и от этого внутри стало ещё тревожнее.
Я повернулась, сжимая розу в руке, чувствуя, как лепестки оставляют след на пальцах. Когда оглянулась, он всё ещё стоял под фонарём, руки в карманах, взгляд — прямой, спокойный, почти собственнический.
В ту ночь я уехала, не оглядываясь больше. Но запах розы остался на пальцах, как обещание.
И пока колёса Mercedes резали мокрый асфальт, я всё ещё слышала в голове его голос:
“Mi hai colpito.” — Ты меня зацепила.
Я не знала, что эти слова станут началом конца моей свободы.
5 глава.
ЧЕЗАРЕ
Палермо спит беспокойно.
Даже когда ночь кажется тихой, в воздухе что-то дрожит — будто сам город слушает, кто сегодня дышит слишком громко.
Я привык к этой ночной тишине, наполненной шорохом охраны за окнами, мягким звоном бокала и треском сигары. Всё, что вне этих стен — лишь фон. Главное всегда происходит в кабинете отца.
Деревянные панели, полированные десятилетиями властью. Большое окно, за которым чернеет море. Три кресла у камина. Мы с Лоренцо сидим напротив отца, дым вьётся медленно, лениво. Тишина — как переговоры без слов.
Отец держит сигару между пальцами, как будто она часть его руки. На его лице — спокойствие человека, которого боятся даже те, кто любит. Рензо Моретти никогда не кричит. Когда он говорит, комната слушает.
Лоренцо, мой брат, уже успел расстегнуть верхние пуговицы рубашки и налить себе виски. Его движения всегда напоминали мне кота: ленивые, но точные. С тех пор как он возглавил Синдикат, он стал ещё более самоуверенным. И всё же, когда отец в комнате — даже он меняется.
Я затянулся сигарой, чувствуя, как дым заполняет лёгкие. Табак был крепкий, кубинский, с лёгкой горечью. С таким вкусом разговаривают только о вещах, которые что-то значат.
— Так, — отец наконец поднял взгляд, — я слышал, ты был в Нью-Йорке.
Голос спокойный, но я уловил сталь под поверхностью. Я кивнул, не спеша отвечать.
— Встреча, — сказал я просто.
— С кем? — Лоренцо приподнял бровь, и по губам скользнула усмешка. — Случайно не с той самой Капелло, что теперь снится тебе по ночам?
Я медленно выдохнул дым, направив его в сторону.
— Случайно, — повторил я. — Или не совсем.
Лоренцо засмеялся, коротко, с каким-то старшим презрением.
— Dio santo, (Святой Бог) брат, ты влюбился в дочь Капелло? Серьёзно? Девчонка из семьи, которая держит Нью-Йорк за горло?
— Девчонка, — повторил я с лёгкой усмешкой, — которая держит себя лучше, чем половина мужчин, которых я знаю.
Отец не рассмеялся. Он медленно поставил бокал на стол, и в звуке стекла о дерево было больше силы, чем в любом крике.
— Стоит ли она того, Чезаре? — спросил он тихо. — Стоит ли всего, что может пойти против нас?
Я не отвёл взгляда.
— Да, padre (отец). Определённо стоит.
Несколько секунд — ни звука. Только потрескивание камина и мягкое дыхание дыма. Потом отец слегка кивнул, будто внутри него что-то щёлкнуло.
— Тогда действуй, — сказал он просто. — Но не глупо. Любовь — это роскошь. Наши чувства стоят меньше, чем наше имя.
— Наше имя, — повторил я, глядя на отблески пламени, — уже давно живёт само по себе. Может, пора вернуть ему смысл.
Лоренцо откинулся в кресле, усмехнувшись.
— Mio Dio (Боже Мой), философ из Палермо решил заняться чувствами. Скоро ты начнёшь писать стихи, брат.
Я медленно повернулся к нему.
— А ты, похоже, забыл, что всё великое начинается с безумия.
— Всё великое, — лениво парировал он, — заканчивается на кладбище.
— Иногда, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — это единственное место, где правду перестают обсуждать.
Он усмехнулся, но не ответил. В нашем мире братья редко спорят словами — чаще делами.
Я затушил сигару, смотрел, как пепел осыпается, и думал о ней. Лавия Капелло. Девушка с глазами цвета итальянской ночи. Она стояла передо мной в парке — такая тихая, но опасно собранная. Я заметил, как она двигалась: не просто грациозно, а точно. Как человек, который знает, где в темноте его оружие.
И я знал — под платьем у неё кобура. Мелочь, которую я подметил по изгибу движения. Меня это не испугало. Наоборот — это заинтриговало.