Большинство женщин в нашем мире учат улыбаться и молчать. А она — та, кто умеет стрелять и при этом делает вид, что не знает, где у пистолета спуск.
Она заставила меня почувствовать не азарт, а вызов. И я не проигрываю вызову.
— Скажи честно, — сказал отец, глядя на меня исподлобья. — Ты хочешь её, или ты хочешь доказать, что можешь её получить?
— Не вижу разницы, — ответил я.
Он усмехнулся.
— Вот почему ты — мой сын.
Лоренцо тихо выдохнул.
— Если ты ошибёшься, Чезаре, это будет не просто ошибка. Это может стать войной. Капелло не простят, если узнают, что ты преследуешь их дочь.
Я посмотрел на него спокойно.
— Non devono sapere (они не должны узнать). Пока нет.
— И что ты собираешься делать? — спросил он, склонив голову.
Я взял бокал, сделал глоток, почувствовал вкус дыма и алкоголя — горечь, терпкость, как будто всё в мире можно свести к этим двум ощущениям.
— Узнать, чего она боится, чего хочет и дать ей ровно то, что она не позволит себе взять.
— И это, — усмехнулся Лоренцо, — твоя стратегия?
— Это — искусство, — сказал я. — Женщины не поддаются на силу. Они поддаются на понимание.
Отец кивнул медленно.
— Тогда слушай внимательно, сын. Если ты выбрал путь — иди до конца. Но помни: женщина, ради которой мужчина идёт против правил, становится его судьбой.
— А если я не боюсь судьбы?
— Тогда, — произнёс отец, вставая, — она, возможно, боится тебя.
Он ушёл, оставив запах сигарного дыма и предчувствие чего-то большого. Лоренцо посмотрел на меня поверх бокала, с лёгкой, почти братской насмешкой.
— Так что теперь, Don poeta (дон-поэт)? Будешь писать письма любви?
Я усмехнулся.
— Нет. Я сделаю так, что она сама напишет первое.
Позже, когда я остался один, комната казалась тише, чем обычно. Я стоял у окна, смотрел на море и думал, что впервые за годы мне не хватает сна не из-за дел, а из-за женщины.
Я представил её лицо, её взгляд, тот момент, когда она сделала вид, что не заметила меня в парке. Она играла. Но я видел — ей было страшно. И страх — это не слабость. Это дверь, если знаешь, как её открыть.
Я не знал, к чему приведёт этот путь. Но если есть что-то, что Моретти не умеют делать — так это отступать.
Amore o guerra (любовь или война) — разницы всё меньше.
И я собирался выиграть обе.
6 глава.
Прошёл месяц.
Целый месяц без звонков, без встреч, без слов — только запах роз. Мой дом превратился в цветочный кошмар, в музей одержимости с элементами романтики.
Каждые три дня, ровно в полдень, у ворот останавливалась фура. Не машина. Не фургон. Фура. Охрана уже не удивлялась, но я видела, как у них дёргался глаз, когда они разгружали очередную гигантскую корзину — тысяча и один цветок. Каждый раз разного цвета: алые, белые, розовые, даже чёрные, как ночь над Палермо. Отправитель всегда один. Чезаре Моретти.
И каждое утро, когда я спускалась по мраморной лестнице, меня встречал этот аромат. Сладкий, густой, почти удушающий. Так пахнет навязчивость, замаскированная под ухаживание.
Отец с каждой доставкой хмурился всё сильнее.
Сначала — просто смотрел с холодным недоумением, потом — раздражённо выдыхал, а на пятую корзину его терпение кончилось.
В тот вечер, когда охранники еле протащили через двери новую, особенно гигантскую композицию из красных и белых роз, он сорвался. Прямо за ужином.
— Per l’amor di Dio! (Ради Бога!) — рявкнул он, так что столовые приборы подпрыгнули. — Ma questo ragazzo è pazzo?! (Этот парень что, с ума сошёл?!)
Никто не ожидал. Дон Сантино Капелло никогда не повышал голоса. Даже когда отдавал приказы, от которых зависели жизни, он говорил спокойно. А тут — бледное лицо матери, молчание Винченцо, напряжённая улыбка Габриэля.
Я не выдержала и тихо ответила:
— Может, он просто очень настойчивый.
— È un idiota romantico! (Он романтический идиот!) — прорычал отец, швырнув салфетку на стол. — E tu, smetti di sorridere! (И ты перестань улыбаться!)
Я перестала, хотя губы всё равно дрогнули. Потому что в глубине души я не знала, раздражает ли меня это или... пугающе нравится.
Прошло ещё несколько дней. Каждый угол нашего дома был утыкан корзинами. На кухне пахло не едой, а цветами. В гостиной — невозможно было пройти, не задев лепестки. Даже в коридоре к моей комнате стояли букеты, как часовые.
Мать смирилась. Отец мрачно молчал. Братья молчали тоже — только иногда бросали на меня взгляды, которые говорили всё: “Что ты с ним сделала, Лавия?”