А я — ничего. Я просто танцевала с ним однажды. Разговор, один вечер в парке. И теперь — вот это. Может, я недооценила, что значит внимание мужчины вроде Чезаре Моретти.
Но на тридцать первый день всё изменилось.
Я спустилась утром, ожидая увидеть очередную фуру у ворот, но во дворе было пусто. Тишина. Ни курьера, ни охраны с коробками. Только слабый ветер, качающий белые лепестки, упавшие на плитку.
— Наконец-то, — проворчал отец, проходя мимо. — Может, он понял, что надоедать Дону Капелло — плохая идея.
Я пожала плечами, делая вид, что мне всё равно. Но внутри — странная пустота. Как будто убрали шум, к которому привык.
Когда после обеда в дом вошёл курьер, я уже не удивилась. Но вместо корзины у него в руках была маленькая чёрная коробочка, завязанная бордовым шёлком.
— Для синьорины Лавии, — сказал он, поклонившись.
Я взяла коробку. Легкая. Внутри что-то звякнуло. Курьер ушёл, не сказав больше ни слова.
В комнате я села на кровать, развернула ленту и открыла крышку. Внутри лежал кулон — нежное пламя, сложенное из крошечных цветных бриллиантов: красные, жёлтые, оранжевые — словно кусочек огня, пойманный в золото. Он был слишком красив, чтобы быть просто подарком.
Под ним — записка. Белая, с тем самым запахом, который я уже узнаю из тысячи: немного табака, немного розы.
На ней было написано от руки:
“Sei il mio fuoco, Lavia. Bruci anche quando non ci sei.” (Ты — моё пламя, Лавия. Ты горишь, даже когда тебя нет.)
И под этими словами — короткая фраза, будто продолжение дыхания:
Domani, al ponte. Senza guardie. (Завтра, у моста. Без охраны.)
Я перечитала записку несколько раз. Рука дрожала. Не от страха — от чего-то другого. Как будто он касался меня словами, и от этого становилось жарко, хоть в комнате и было прохладно.
Без охраны.
Он снова зовёт меня туда, где всё может пойти не так.
И я — уже знаю, что пойду.
Глупо? Да.
Опасно? Более чем.
Но внутри меня всё это время тлело что-то похожее на нетерпение. Я устала быть послушной дочерью, воспитанной для брака и обязанностей. Он — единственный, кто смотрел на меня не как на часть сделки, а как на выбор.
Я провела пальцем по кулону. Он был тёплым, будто уже хранил чужое дыхание.
Ты моё пламя, Лавия. Слова, которые нельзя выбросить. Слова, после которых ничего уже не будет прежним.
Я закрыла коробочку, прижала к груди и прошептала, почти не слышно:
— Vediamo, Cesare... (Посмотрим, Чезаре...) — Chi brucia di più. (Кто из нас горит сильнее.)
7 глава.
ЧЕЗАРЕ
Полдесятого вечера.
На часах мелькнула цифра, как вспышка сигареты — и я уже был на месте. Мост пуст, как будто город вымер. Только редкие фонари, тёплый воздух и запах воды — смесь бензина и чего-то солёного, тревожного.
Я проверил периметр трижды. Каждый куст, каждый угол. Под мостом, за перилами, вдоль дороги. Ни одного силуэта, ни одной подозрительной машины. Всё чисто.
Я сел обратно в чёрный BMW, включил фары наполовину — достаточно, чтобы видеть, и достаточно, чтобы оставаться в тени.
Минуты тянулись, как дым. Я курил, вглядываясь в темноту, думая о ней. Лавия Капелло. Фамилия звучит как вызов. Лавия — как огонь. Девушка с глазами цвета старого мёда и голосом, который умеет и ласкать и убивать одним тоном.
Я хотел понять, чего во мне больше — интереса или одержимости. Каждый раз, когда думаю, что она просто очередная наследница мафиозной фамилии, вспоминаю, как она смотрела на меня на той встрече — будто видела человека, а не сына дона.
И тогда я понимаю: я в ловушке.
Ровно в десять я услышал мягкий звук мотора. Не просто машина. Её машина. Тот самый чёрный Mercedes, безупречно вымытый, как будто на нём не ездят, а выставляют.
Она вышла. И мир стал чуть тише.
Чёрный костюм, подчеркивающий талию, каблуки, вьющиеся волосы, собранные небрежно, но идеально. На губах — лёгкий блеск, не наглость, а игра. Я скользнул взглядом вниз — пистолета и кобуры не видно. Хороший знак. Доверяет. Или делает вид, что доверяет.
— Поздновато для прогулки, синьорина, — сказал я, выходя из машины.
Она улыбнулась:
— Поздновато для одиночества, синьор Моретти.
В ней всё было оружием — взгляд, голос, осанка. Она говорила спокойно, но внутри будто горел скрытый ток. Мы обменивались колкостями, осторожными словами, как двумя бокалами с ядом, — один неверный глоток, и кто-то из нас упадёт.
Я хотел просто смотреть на неё. Чёрт, я, кажется, хотел её вообще. Не так, как женщины хотят мужчин, а как зверь хочет свой инстинкт обратно.