1. Главная
  2. Книги
  3. Асеев Николай Николаевич
  4. Пламя Победы
  5. Страница 4
Выбрать главу
Вот сам хозяин, обеспокоясь, вышел, засунувши руку за пояс: грозное что-то в движении этом, в дымах, поднявшихся над портретом. Взор — на врага он, брови нахмуря, — в тульских лесах подымается буря. Люди, с ним схожие, грозны и хмуры, знают, как с хищников сдергивать шкуры! Тех дедов внуки встали стеной, все тот же твердый народ коренной. Все тот же, кто ясен был взору Толстого, — в поход подпоясан без шума пустого.
Из самых глухих лесных уголков враг метится пулей и пальцем штыков. Нацисты, теряя кровавые пятна, скулили, притворно возмущены: «Мы русских разбили, а им — непонятно: они продолжают затяжку войны».
Не нам — а им непонятно, как заново крепчало оружие партизаново; как, в опыте долгих сражений освоено, взрослело мужество нашего воина; как, — все претерпев и все одолев, — поднялся народа праведный гнев! Хищные звери с разумом темным, Гитлер и Геринг, мы вам припомним! Жизнь превратившие в сумрачный вечер, лязг ваших армий — не вечен, не вечен! Куда б ваши танки ни забежали, — мы путь перережем им рек рубежами; куда б ни залетывать вашим пилотам, — станут их кости гнить по болотам! Вы к нам прокрались, — столбы наших крылец выше порогов кровью покрылись; мы опрокинем вас, — кровь ваша — выше, выше стропил заструится по крышам!
Врагу, в наши домы посмевшему влезть, — месть, месть, месть! Врагу, оскорбившему нашу честь, — месть!
Что в мире отныне священнее есть? Месть, месть, месть! Пять чувств у нас было, отныне — шесть: шестому названье — месть!
Пусть слуху желанна единая весть: месть, месть, месть! Пусть вспыхнет на стенах, чтоб глаз не отвесть, огромными буквами: месть!
Врагу, разорившему столько семейств, — месть, месть, месть! Ему не исчислить и не учесть неутолимую месть!
На вражье коварство, на хитрость, на лесть — месть, месть, месть! Пять чувств у нас было, да будет шесть: шестому названье — месть!..

«ЗА НАМИ ЗЕМЛИ БОЛЬШЕ НЕТУ!»

Когда бандит забирается в дом, зажав в кулачище гирю литую, свалив свою жертву, — зачем он потом еще бесчинствует и лютует?
Сначала он упоен удачей; он руки моет в горячей крови; ни слезы женщин, ни крик ребячий его не могут остановить.
Со всем живым находясь в войне, он полон угрюмого, злого задора; он даже доволен и счастлив вполне своей профессией живодера.
Но вот тишиной наполняется дом… Чего ж еще пуще и злей он лютует? Он сам себя видит перед судом и сам себе приговор грозный диктует.
Он в зеркала глянул разбитый осколок и смертный почувствовал приступ тоски, и сизым морозом нещадный холод, его ухватив, потянул за виски.
И, вдвое зверея, громя и круша, мозжит он, хоть кровь уже лужами рдеет; он злобно бессмыслен, его душа сама собой уже не владеет.
Пора бы пуститься давно наутек, но поздно: за край далеко зашел он! Подошвы окрашены в крови поток, и вкус ее на языке его солон,
Облава уже оцепила квартал, и — мнится — не выйти из грозного круга, и жалко расстаться с тем, что понахватал, со всем, что в узлы наувязывал туго.
Вот так у излучины Волги, у локтя великой реки, — разбилась вода на осколки, как зеркало на куски!
И он заглянул в ее ледяную, в ее оскорбленную, грозную гладь, почувствовав волю иную, стальную, с которой нахрапом не совладать.
Там, где Волга сближается с Доном, — со старшей сестрой разлученный брат, — земля надрывалась пушечным стоном: враги наседали на Сталинград.
И Дон возмутился до пенного блеска, такого не видя с седой старины. Враг долго задерживался у Клетской, отбитый огнем с низовой стороны.
И, наконец, не считаясь с уроном, под лай минометов и бомбовый вой навел переправы над синим Доном и вышел к жиле страны становой.
Как будто на древней реке Каяле, против насилия и грабежа, вот так же, насмерть, люди стояли защитой берега — рубежа.
Дивизия «Викинг», дивизия «Зигфрид», дракона фашистского чешуя, — то залпами вспыхнет, то зарево взвихрит, колючие кольца клубя и змея.
~ 4 ~