Потеряв самообладание, она выдохнула:
— Я надеялась поговорить с вами обоими.
— Матушка, — настаивала я. — В чем дело?
Внезапно она остановилась. Затем схватила меня за руки и потащила через всю комнату к камину, где усадила нас на диванчик.
Глядя на наши переплетенные пальцы, матушка задумчиво произнесла:
— Твой отец лучше умел давать тебе советы.
— Это неправда, — возразила я. — Вы были равны.
— Да, ну что ж. — Она говорила с нашими соединенными руками. — Я не собираюсь оскорблять тебя банальностями. И поэтому я должна просто сказать это.
Что-то холодное плеснуло мне в живот.
— Пожалуйста, скажите.
Она говорила больше с собой, чем со мной. Как и с ерзаньем и хождением взад-вперед, я могла пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз матушка вела себя подобным образом.
И еще только один раз она выглядела такой страдающей. Тогда, когда у нее не было выбора, кроме как лишить наследства и выгнать свою дочь.
Озарение снизошло на меня. Она знала, чего хочет Зима. Более того, раскаяние, отразившееся на ее лице, означало, что она уже вела какие-то переговоры. И она сделала это не только без моего ведома, но и без ведома Поэта.
Это, должно быть, произошло, когда я была больна, пока шут оставался у моей постели. Никакое другое временное окно не имело смысла.
Матушка подняла взгляд так, словно он весил тысячу фунтов.
— Соглашение уже достигнуто. — Но когда она снова замолчала, я отстранилась, чтобы изучить ее черты лица; меня вновь охватило дурное предчувствие. — Матушка, — надавила я. — Что вы сделали?
Наконец она встретилась со мной взглядом.
— Я отдала Зиме то, что он ценит.
Зная Джерина и весь этот континент, ответ пришел быстро. В Весне во время Мирных Переговоров Темные Сезоны подписали поправку, касающуюся торговли прирожденными душами. Я использовала ее в своих интересах, чтобы привезти Нику и Поэта в Осень.
— Дураки и всё, чем они являются, будут привязаны к своему новому Сезону.
Когда пункт поправки всплыл в памяти, у меня скрутило желудок. Смысл сказанного ударил, как молоток, выбивая почву из-под ног. В моем голосе звучали предательство, отвращение и анархия. Ответ вылетел из меня, как один из моих шипов.
— Нет», — прошипела я. — Матушка, нет.
Она поморщилась.
— Самая дорогая моя, мне пришлось.
— Вы отдали ему людей.
— Я отдала ему пленных из Лета.
— Вы отдали ему людей.
И за это я спасла свою дочь, — защищалась она вполголоса. — За это Джерин из Зимы преодолел огромное расстояние, чтобы вылечить отвергнутую принцессу, которая олицетворяет всё, что он презирает. Ради этого он здесь. Благодаря этому ты выживешь.
Двадцать заключенных, которых я выторговала у Лета.
Девятнадцать, мысленно поправила я. Девятнадцать пленных, теперь, когда один из них сгорел заживо.
Матушка отдала остальных Зиме — двору, известному своими жестокими экспериментами над прирожденными душами. По слухам, Принц Джерин лично руководил этими процедурами. В Лете была самая большая популяция обезумевших пленников, и Зима ценила это превыше богатства. Во второй раз торговая поправка из Декрета о Дураках была приведена в действие — и на этот раз Осенью.
И Флэр. Та женщина в подземелье, которая ненамного старше меня. Добрая женщина с золотистыми глазами и свирепым взглядом, которая раз за разом выцарапывала одну и ту же группу слов на кучке грязи. Та, чей взгляд озарился, когда она увидела нас с Поэтом, та, что наконец-то доверила нам свое имя.
Теперь она принадлежала Зиме. Я проверяла пленных ранее и с облегчением убедилась, что в огне погибла не Флэр. Я представляла для нее будущее, полное надежд, и только сейчас узнала, какой изверг предъявит на нее права следующим.
— Вы отдали ему Флэр, — произнесла я. — Вы отдали ее ему.
Первоначальное замешательство матушки сменилось пониманием.
— Ты обращаешься к заключенным по именам.
— А вы ожидали от меня чего-то меньшего?
Ее лицо преобразилось, в глазах промелькнул отблеск гордости.
— Никогда, — сказала она. — Твой отец поступил бы так же.