Дюжина игл вонзилась в плоть, и в моей хватке оказалась роза: она расцветала так же ярко, как ее волосы, как алые ленты на наших запястьях и как моя багровая кровь. Шипы кололи кожу, но цветок блестел в свете костра, невосприимчивый к пламени.
Словно оружие. Словно щит.
Нас было двое, но роза — лишь одна.
Мой взгляд метнулся к принцессе, которая кивнула, когда огонь полностью поглотил ее — упрямая женщина, вечно приносящая себя в жертву. Ее имя почти вырвалось из моей груди, но я не издал ни звука; она рассыпалась пеплом, пока я стоял там, защищенный единственной розой, пронзающей мою кожу своими шипами.
Жгучее ощущение усилилось — и вырвало меня из бреда.
Мои глаза распахнулись, когда я рывком сел на кровати: грудь судорожно качала кислород, изо рта вырывалось тяжелое дыхание, а пот покрывал мое обнаженное тело. Откинув голову назад, я уставился на обшитый панелями потолок и ждал, пока замедлится пульс.
Очередной кошмар. Я потер лицо одной рукой, а затем вздрогнул, когда что-то острое неожиданно кольнуло другую ладонь; взглянув перед собой, я обнаружил розу, зажатую в моей мертвой хватке. Единственный шип впился в большой палец, и из ранки сочилась капелька крови.
Та самая Весенняя роза, которую я положил на подушку Бриар. Моя голова дернулась, заново осматривая покои с балконом и обилием книжных полок, хранивших бесчисленные тома и иллюминированные рукописи, и, словно мне нужны были дополнительные доказательства, от белья исходил аромат яблок.
Я приплелся сюда и уснул, что объясняло, почему на мне все еще были кожаные штаны; будь я в своих покоях, я был бы голым, но разгуливать по коридору, выставляя задницу и член на всеобщее обозрение, означало бы оскорбить скромность осенних стражников, ведь, в конце концов, это была не Весна. Вместо всего этого я вломился сюда измученным, без рубашки и босиком, и в таком состоянии забрался в ее запах и, похоже, отключился.
Мой язык слизнул каплю крови, выступившую на пальце, стирая ее и пробуя на вкус метку, которую она на мне оставила. Должно быть, я схватил розу во сне, однако цветок не выглядел помятым, а его лепестки оставались безупречно гладкими. Растения жили в Весне дольше, чем в любом другом Сезоне, и у этого конкретного экземпляра шипы с возрастом становились лишь более отполированными и острыми, не говоря уже о других его прекрасных свойствах.
Я покрутил розу за стебель.
— Именно поэтому я выбрал тебя.
На другом конце покоев из гардеробной Бриар донесся приглушенный шум, и я резко повернул голову на звук суетливых движений — глухих ударов и падения какого-то груза на пол.
Стражники патрулировали фойе королевского крыла, но, тем не менее, я нажил при этом дворе достаточно врагов. К тому же, Осень, как правило, была куда более изобретательной, чем жители Весны, которые привыкли заявляться ко мне на порог ради взяток или секса.
Мои пальцы скользнули к икре и сжали рукоять кинжала; лезвие блеснуло, когда я вытащил его из ножен, и, бесшумно соскользнув с кровати, боком подкрался сквозь тени.
Дальше по коридору двери в гардеробную Бриар стояли распахнутыми — то самое убежище, где я однажды одел свою принцессу в платье цвета слоновой кости, а затем сорвал промокшую ткань с ее тела. Лунные лучи освещали пол, а ковер смягчал мои шаги, хотя я вряд ли в этом нуждался, потому что они все равно не услышат моего приближения.
Замерев на пороге, я покрутил кинжал в пальцах, пока мои уши улавливали новые стуки — крошечные и… маленькие.
Какого хуя?
Я заколебался, но когда до моих ушей донесся тихий мальчишеский плач, кинжал выпал из пальцев, и я рванул в гардеробную. На подиуме, окруженное несколькими зеркалами в полный рост, в куче разбросанного по полу кашемира корчилось тщедушное тельце; запутавшись в тканях, маленький фейри кричал, дергаясь взад-вперед.
— Нику, — прохрипел я, опускаясь рядом с ним и сдергивая одежду.
Из-под вороха показалась копна темно-каштановых волос; мой сын метался во сне и пищал, словно птица, попавшая в сеть. Он ударил меня в грудь, когда я склонился над ним и взял в ладони его влажные, залитые слезами щеки.
— Нику, любовь моя, — настойчиво позвал я. — Нику, тише.
Глаза сына распахнулись. Хрипя, он дрожал в моей хватке, а его зрачки расширились от замешательства и ужаса, пока он пытался осознать происходящее.
— Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш, — торопливо вторял я. — Все хорошо. Все хорошо, родной.