Поэт издал хриплый звук и отпустил меня. Я тут же упала на него, уткнувшись головой ему в шею, и мои рыдания стали бесконтрольными, пока он сжимал меня в стальных объятиях. Я чувствовала, как пульсирует его тело; его руки, его сердце, его мысли. Чувствовала как на себе.
— Я здесь, — прохрипел шут, отстраняясь и обхватывая мое лицо ладонями. — Я здесь, моя колючка.
Я кивнула, и мои крики стихли, когда Поэт посмотрел мне в глаза, а затем опустил голову. Он осыпал меня яростными поцелуями вдоль челюсти, вниз по чувствительной линии горла. Не останавливаясь ни на минуту.
Я застонала — ощущения накладывались друг на друга, от боли в сердце до возбуждения. Моя голова откинулась назад; дождь колотил по нам обоим, пока Поэт хрипло мычал, продолжая втягивать мою плоть между зубами, а затем мазнул языком по коже.
Обхватив мой затылок, шут торопливо провел губами вдоль изгиба моей челюсти и горла; его движения были быстрыми и хаотичными. Совсем бесконтрольными.
Совсем по-настоящему.
Я выгнулась навстречу, и мои хныканья затерялись в шторме. Шут дотронулся пальцами до моего лица. Чужой взгляд метался, скользя от моего рта к темным кругам сосков, торчащих сквозь промокшую ночную рубашку, и к тени волос, скрывающей мою киску. Из-за недавней фантазии и острой необходимости остыть, я не надела нижнее белье.
От выражения, омрачившего великолепное лицо Поэта, по мне пробежала дрожь. Что-то первобытное и нездоровое отразилось в его взгляде, за которым последовала еще одна, неизмеримая эмоция.
Наконец он покачал головой и простонал:
— Бриар.
А затем его рот опустился и снова захватил мой. Он впечатался в меня губами. Наши языки сплелись с безрассудством, поцелуй был диким, наша одежда скользила и терлась друг о друга. Контуры мышц Поэта перекатывались по моей груди; мои соски затвердели и царапали его торс. Искры вспыхнули вдоль позвоночника, так что я попыталась прижаться еще ближе, потому что этого было недостаточно. Да помогут нам Сезоны, но этого никогда не было достаточно.
Я хотела, чтобы он был разорванным и кричащим. Я хотела, чтобы он был сломленным и беспомощным. Я хотела, чтобы он нуждался и умолял. Я хотела чувствовать его внутри вечно. Я хотела обвить его ногами так крепко, чтобы никто больше не смог нас разлучить.
Я хотела его стонов. Я хотела его криков. Я хотела его всего и еще больше, больше, больше.
Я хотела, чтобы мы сгорели вместе.
Руки Поэта проскользнули сквозь мои мокрые волосы и сковали затылок, фиксируя меня на месте, чтобы лучше поглощать каждый изданный мной звук. Мой рот качался под его ртом, наши языки извивались. Он ловко проникал в меня языком во всё ускоряющемся темпе. Возбуждение покрывало мои бедра, а клитор терся о широкий ствол его члена.
Ночная рубашка прилипла к телу, сковывая движения. Хуже того, барьер его собственной одежды не позволял мне насладиться им сполна. Каждый дюйм ткани казался ограничивающим.
С некоторым затруднением я оторвала свои губы от чужих. Шут возмущенно заворчал, взбешенный так, будто я совершила преступление. Но затем хриплый звук одобрения вырвался из его груди, когда мои пальцы вцепились в застежки его рубашки. Поэт схватил меня за бедра и потянул назад по платформе.
Я поняла намек и пошла с ним в ногу. Удовлетворенный, он отпустил меня, уперся пальцами в мой вырез — и дернул. Судорожный вдох вырвался из моего горла. Ткань разорвалась посередине, расползаясь до самого пупка.
Мы были поглощены движением, спотыкаясь и набрасываясь друг на друга; движения были критическими, пока мы избавляли друг друга от каждого слоя одежды. Верхние застежки его рубашки уже были расстегнуты, открывая восхитительный вид на голую кожу.
Сгорая от нетерпения, я схватилась за края рубашки и резко дернула. Застежки лопнули и разлетелись по земле, а ткань разорвалась, распахиваясь и обнажая новые и новые участки голой кожи. Струйки воды сбегали по его бугристым мышцам и устремлялись к заниженному поясу кожаных штанов.
Пальцы так и чесались очертить каждую впадинку, но вместо этого мои руки нырнули к пряжке штанов. Тем временем шут делал сразу несколько дел. Его голова нырнула мне под челюсть, зубы впились в шею, а пальцы подцепили бретельки ночной рубашки и дернули ткань вниз.
Тонкие бретельки разорвались и опали на руки. Ночная рубашка сползла до талии, и моя грудь вывалилась наружу; дождь смывал капли с кончиков сосков, и их ареолы потемнели.
Поэт издал хриплый звук, после чего сгреб одну грудь в ладонь и захватил сосок губами. Я вскрикнула в дождь, звук получился отчаянным. Моя голова откинулась назад; шквал ощущений пронесся по венам, и удовольствие было настолько всеобъемлющим, что я не узнавала саму себя.