Его губы изогнулись в признательности и озорстве.
— Посмотри на себя. Моя правящая колючка. Если бы я не знал правды, сказал бы, что тебя всю ночь восхитительно трахали — всем, начиная от моих пальцев и заканчивая языком и членом. — Когда мое лицо залилось краской, он изогнул бровь и озвучил мои тайные мысли. — И кое-чем еще. Не желаете исповедаться в своих грехах, Ваше Высочество?
Та секс-игрушка, которую он использовал на мне после того, как связал мои конечности алыми лентами. Хотя ее нигде не было видно, я представляла, как этот предмет благополучно лежит в ящике стола после того, как Поэт тщательно его вымыл. Он ухаживал за такими инструментами так же, как и за своим гардеробом.
Жар полыхнул по моим щекам, наверняка окрасив кожу в смущенный и распутный розовый оттенок. С полустоном-полусмешком я закрыла лицо ладонями.
— Не могу поверить, что сделала это.
Кровать содрогнулась от ленивого смешка Поэта.
— О, но ты сделала это. И весьма энергично, смею добавить. Ну-ну, — сказал он, убирая мои руки от лица. — Ничего подобного. Ты должна гордиться, сладость. Таких высот невозможно достичь без упорной воли принцессы и извращенного мастерства жонглера.
Я игриво шлепнула его по бицепсу.
— Какой извращенный негодяй приносит такие игрушки на романтическое воссоединение?
— Тот, с кем тебе никогда не будет скучно. Давай не забывать, что я из Весны и человек сцены. К тому же, у меня было свободное место в сумке.
— Учитывая твою страсть к тканям, я в этом сильно сомневаюсь.
— Справедливо, но я освободил место. И какая непредвзятая наследница сочтет простую безделушку извращенной, а не чувственной? То, что Осень называет развратом, Весна называет интимностью. В том, что мы делали, не было ничего гедонистического.
— Хороший аргумент, — поддразнила я в ответ. — И я согласна.
Как хитрый дьявол, он наполз на меня. Как послушная пленница, я перекатилась на спину и раздвинула бедра под его весом.
Мы двигались синхронно; мои ноги обвились вокруг его задницы, его бедра раздвинули меня еще шире. Он наклонился.
— Мне стоит поздравить себя с тем, что я так виртуозно орудовал этим оружием.
— В тебе достаточно тщеславия, чтобы снабдить весь этот континент, — притворно пожурила я, выгибаясь и постанывая, когда он наклонился и провел ртом по чувствительной ложбинке между моей шеей и плечом.
Его веселье провибрировало по моей коже, а затем потемнело, превратившись в мурлыканье. «Полагаю, тебе понравилась наша маленькая игрушка?»
— Да, — выдохнула я, когда он лизнул мои ключицы. — Она мне безмерно понравилась.
Как бы я ни была ошеломлена, я потеряла способность стыдиться чего-либо, что мы делали, или чего-либо, что он во мне пробуждал. Я любила всё это, хотела всего этого, нуждалась во всем этом. Как в воздухе и воде.
Доказательство влияния шута на меня не ограничивалось моим пульсом. Дальнейшие доказательства проявлялись в нежной пульсации моей сердцевины.
Будучи избалованной душой, шут знал, как соответственно баловать своих любовников. Он прощупал мои складки кончиком члена; звук шуршащих одеял наполнил комнату вместе с коллективной дрожью листьев снаружи. Но по какой-то причине упоминание о его многочисленных победах вызвало во мне неожиданную боль. Не из зависти, а из чувства собственности.
Издав еще один стон, я отстранилась и обрамила его лицо руками.
— Зачем ты доставлял им удовольствие?
Когда во взгляде Поэта появилось недоумение, я сдвинула бедра, и он понял сигнал. Осторожно отодвинув член назад, он отстранился на несколько дюймов и просто растянулся между моих ног, держа меня, пока я держала его.
— Все те придворные в Весне. — Я покачала головой. — Зачем?
Поэт помедлил; далекие воспоминания всплыли на поверхность. Я поднимала эту тему задолго до того, как мы отправились в Осень, еще той далекой ночью в его весенних покоях. Он объяснил свои мотивы, но некоторых деталей не хватало.
Я обхватила его челюсть, стараясь, чтобы мой голос звучал тихо и нежно.
— Я бы никогда не стала тебя судить. Я просто… я хочу понять.
Помимо простого наслаждения сексом, он говорил мне, что его распущенность также проистекала из одиночества и потребности сбросить напряжение. Это было следствием давления из-за сокрытия предательских тайн от Короны, не говоря уже об изоляции от Нику.
И все же, как Поэт мог находить удовлетворение в людях, которые отвергали его сына? Зачем добровольно совокупляться со своими противниками, а тем более — делать это эротично?