— Слава и признание, хотя это не одно и то же, — срифмовал Поэт, поглаживая косичку из дубовых листьев, болтающуюся среди моих распущенных волос. — Не каждая душа в Весне была врагом. Разве не за это мы ведем наш крестовый поход? Каденс. Пози. Вейл. Элиот. В Весне они не были врагами.
— Это правда, — признала я.
— Я тщательно выбирал товарищей по играм, ориентируясь на тех, кто позволял проскользнуть определенным симпатизирующим тенденциям. В противном случае я выбирал тех, кого хотел высмеять или выведать их секреты. Потому что это было вторым мотивом. Когда даришь людям оргазмы, у них обычно развязываются языки, что дает влияние, козыри для торга и рычаги давления. Трах давал быструю сексуальную разрядку в дополнение к долгосрочным преимуществам.
— Но ты все равно доставлял им удовольствие, — указала я.
— Я доминировал над ними, — поправил он, проведя своим носом по моему, прежде чем скривить свой обманчивый рот. — И доставлял удовольствие себе. — Эта коварная ухмылка исчезла. — Я превращал их в самых настоящих дураков.
Я пошевелилась, и Поэт двинулся в тандеме, улавливая каждое мое намерение. Когда я села, он повторил за мной.
Шут усадил меня к себе на колени и переплел мои конечности вокруг своих бедер. В ответ я зарылась пальцами в его волосы, провела костяшками по щетине и провела большим пальцем по размазанной сурьме под его нижними веками.
Нежность и печаль переполнили мои чувства, когда я подумала о том, как он выбирал людей, искушал их и обманывал. Я представляла, как этот мужчина пожинал экстаз от каждой интрижки и каждого обмана, но всегда возвращался в холодные и пустые покои, где его никто не ждал, никто не знал его настоящего. Никого, с кем он мог бы поговорить.
Такова была жизнь члена королевской семьи. Но если у меня была матушка, то у Поэта в замке Весны не было семьи. При всей своей популярности, при всех поклонниках и почитателях, которые его хотели, он был совершенно одинок.
Я прижалась лбом к его лбу и взяла его лицо в ладони.
— Мне жаль, что рядом не было никого, кто прикасался бы к тебе так.
Еще одна улыбка скользнула по его губам; на этот раз она застряла между тоской и благоговением.
— Ах. Но в этом-то и проблема, сладость. — Его веки распахнулись, окатив меня таким количеством зелени. Я ахнула, когда он резко притянул меня к себе и прошипел мне в рот: — Никто другой не смог бы прикоснуться ко мне так.
На этом последнем слове я бросилась на него и впилась губами в его рот. Он крепче обхватил меня за талию и скосил губы. Мы втягивали в себя кислород. Наши ноздри раздувались, а его порочный язык обвил мой, утягивая меня в страстный ступор.
Раздувшаяся головка члена Поэта раздвинула мою складку. Я едва успела издать стон, едва успела раздвинуть бедра и опуститься на его эрекцию, как шут горестно крякнул. С усилием отстранившись на дюйм, он тяжело сглотнул:
— Ты меня погубишь.
— Тогда почему ты остановился? — пожаловалась я, потерявшись в бреду.
Поэт утешился тем, что насладился моим скулежом.
— Ну, ну, — тяжело дышал он, чувственно поглаживая мой подбородок. — Мы не можем совершить круг почета без подкрепления сил. Если ты собираешься отчитывать меня по поводу сна, я имею право докучать тебе по поводу еды. Когда ты в последний раз ела?
— За ужином, — смогла я ответить. — В последний раз я ела за ужином.
— М-м. — Он задумался. — Что ж, как бы мне ни хотелось полакомиться твоей восхитительной плотью и трахать тебя так же, как я делал это почти восемь часов подряд, я сделаю поблажку и отложу это удовольствие еще на десять минут. Прошло слишком много времени с тех пор, как я имел честь ухаживать за своим сувереном, и мне не терпится продолжить с того места, где я остановился. — Его резцы прикусили мою нижнюю губу. — Проголодались, Ваше Высочество?
Только когда Поэт задал этот вопрос, у меня свело живот. И разве не я только что ругала себя за то, что нужно вынырнуть на поверхность глотнуть воздуха? Ради всего святого.
Но как же я наслаждалась этим моментом. Томное сияние дома на дереве. Тишина после бури. Мы, голые и истощенные после занятий любовью, с растрепанными волосами.
Смущенно я улыбнулась и кивнула.
— Умираю с голоду.
Поэт соскользнул с кровати. Я повернулась, вознаградив себя видом его узких ягодиц, перекатывающихся, когда он спускался по лестнице. Через минуту шут вернулся с миской нарезанных яблок, хлеба и сыра.
Опустившись на кровать с довольным кряхтением, он наклонился ко мне и покрутил дольку яблока между пальцами. Подняв ее, он пробормотал хриплым тоном: