Кровь забрызгала его лицо, хотя вряд ли этого было бы достаточно. Я хотел, чтобы он был изуродован, покалечен и изменен до неузнаваемости. И все же не моя атака и не приземление с хрустом костей заставили его завизжать.
Нет, это были волдыри, пузырящиеся на его руках. Кусок его мантии рассыпался и лопнул на груди, обнажив месиво из кожи под ним. Струйки дыма вились от его плоти, поверхность которой пузырилась. Огонь все-таки добрался до него, испепеляя Риза от пупка до сосков.
Недостаточно. Совсем недостаточно, чтобы меня удовлетворить.
Ничтожество взревело и рванулось вверх, выхватив нож. Ленивым пинком я выбил оружие из его хватки — движение настолько элементарное, что я почувствовал себя оскорбленным. Право, ему следовало бы знать, что не стоит проверять рефлексы шута, если эту жалкую попытку вообще можно назвать проверкой.
Опустившись перед ним на корточки, я вытащил кинжал из ножен на лодыжке. Словно жидким шелком, я медленно и нежно провел острием лезвия по розовой, пенящейся поверхности его тела, и эти движения напоминали дразнящую ласку. Я едва касался воспаленной и чувствительной плоти, но Риз заблеял так, будто его жрали заживо.
Я прищурился. Вот так, сладость. Кричи для меня. Сделай это ради нее. Пока он кричал, я пробормотал тихий стишок.
— Лето не может сгореть, говоришь? Со стороны так не кажется. — Пот струился по шее короля, которая содрогалась под моими манипуляциями. — Кому-то следовало научить тебя: у шутов много талантов, в том числе и умение жонглировать самым смертоносным оружием. — Затем мой голос опустился до шипения: — Вы создали огонь, но шуты его глотают.
Мои пальцы сжали рукоять кинжала и слегка погрузил острие в один из волдырей. Высокий вопль вырвался изо рта Риза, затем еще один, когда я вонзил еще на дюйм.
Я буду терпелив, как любовник, счищая обожженную кожу с его скелета. Ведь у меня было предостаточно опыта в прелюдиях. К концу он будет умолять, чтобы все закончилось. И тогда он больше никогда не произнесет ее имени.
Наклонившись, я позволил своему шелковому голосу промурлыкать ему на ухо:
— Ты разрушил ее. Так что теперь я разрушу тебя.
Я напряг мышцы, готовый к возмездию, готовый срезать все дочиста. Но пока костер трещал и хлопал, летящие искры напомнили мне веснушки. Они показались мне знакомыми. Эти веснушки снова вызвали в памяти лицо принцессы.
Когда на пастбище шагнула фигура, моя голова резко вскинулась, а ребра сжались. Я чувствовал ее как свое дыхание, как свою кровь, как свой пульс. Бриар стояла там, подсвеченная сзади горящим кленом. Черное платье облегало ее тело, но на голове не было короны. И все же ее подбородок был поднят высоко, грациозно и величественно. Блядь, как же потрясающе она выглядела, стоя среди пламени, босая, с расплетенной косой, и отблески огня касались ее губ.
Мир испарился, полностью поглощенный ее присутствием. На расстоянии ее серые глаза вцепились в мои, будто о чем-то умоляя.
Прикончить Риза? Пощадить его?
Вряд ли второе. Но, возможно, и не первое.
Она раскрыла рот, чтобы объяснить, озвучить мне, что ей нужно, и мое сердце замерло в предвкушении. Но в этот момент хаос прорвался на пастбище. Чьи-то руки схватили меня за плечи и стащили с бьющегося тела Риза.
— Стой! — скомандовал женский голос. — Поэт, остановись!
Я моргнул, и принцесса растворилась, исчезла, как галлюцинация.
Она не была настоящей. Но пальцы, сковавшие меня, безусловно, не были плодом воображения.
В мгновение ока я вырвался. Выполнив несколько точных движений, я выскользнул из женской хватки, резко повернулся к ней, покручивая кинжал в пальцах, и замер.
Блядь. Королева Авалея пошатнулась от моих резких движений. Под жаккардовым халатом ее грудь быстро вздымалась и опускалась. Должно быть, вид у меня был убийственный, потому что в одно мгновение она застыла и подняла ладони в примирительном жесте.
— Это я. Поэт, это я. — Ее горло дернулось, и хотя она говорила спокойно, за ее словами плескалась паника.
Я сжал кинжал, судорожно дыша. Если бы я не отвлекся на фантазию, я бы услышал приближение матери Бриар. И тогда я бы ловко уклонился от ее хватки.
Позади нас крики Риза превратились лишь в жалкое измученное кряхтение. Даже в муках он звучал оскорблено, находясь в бешенстве, будто его титул должен был сделать его невосприимчивым к боли. В сознании этого мудака только низшие существа познавали страдания.
Безумный взгляд королевы метнулся к куску угля позади меня, а затем остановился на моем свирепом лице.