– Можно заключить союз с Испанией.
– Тогда либо протестанты взбунтуются и сметут Лувр вместе с нами, либо потом Филипп решит, что Франция совсем ослабла и самое время её захватить. Поверь мне, я перебрала уже все варианты. И нет ни одного. Остаётся только покончить с протестантами. Пока что хотя бы с их лидером. Это их ослабит. А потом мы найдём способ с ними справиться.
– Уничтожить? – он высвободил свои ладони из её хватки и отошёл к своему письменному столу, чисто автоматически начав перебирать какие-то стопки бумаг.
Ему писали из Анжу. Кажется, что-то о заготовках вина. Ещё писали из какого-то гарнизона. Им нужно было новое оружие, поскольку старое стало совсем непригодно. И на что же его заказывать, когда денег совсем нет? У Франции накопилось много долгов... И, опять же, безвыходность.
Екатерина подошла к нему сзади, невесомо проводя рукой, затянутой в чёрную атласную перчатку, по его плечу.
– Я не знаю, что делать, – честно призналась она. – Думаешь, мне так просто? Боже мой... Мне страшно! Говорю тебе правду. Действительно страшно.
Герцог удивлённо обернулся. Неужели ей бывает страшно?
Екатерина не врала. Это было видно по её растерянному выражению лица.
– Что мне делать, Генрике? – прошептала она.
Ему было жаль её. Но что он мог сделать?
– Поступайте так, как считаете нужным.
– Но я не могу сделать это в одиночку!
– Тогда найдите союзников.
– Я пытаюсь, но даже мой родной сын не хочет меня поддержать?
– Что ж... Простите меня. И ищите ещё кого-нибудь. Я даже знаю, кто может вам помочь. Подумайте хорошенько. У кого есть и мотивы, и люди, которых можно нанять?
Конечно, Екатерина думала об этом. Но не слишком ли рискованно Ему доверять?
Анжу будто прочитал её мысли.
– Не бойтесь. У Гиза ровно столько же причин сделать это, сколько и у вас.
И он был прав. Гиз – тот самый человек, к которому стоит обратиться. К тому же, если они с Екатериной заключат союз – это может гарантировать ей хоть какую-то безопасность в будущем.
Таким образом, хотя и отказавшись лично учавствовать в убийстве, Генрике всё же подсказал, как и с кем лучше его организовать.
Уходя, Екатерина обернулась у двери. Она вдруг заметила, как Генрике открывает шкатулку, стоящую на столе, и достаёт оттуда маленькую склянку. Кажется, он думал, что мать уже ушла.
– Генрике, – окликнула она его.
Он вздрогнул и обернулся. Екатерина смотрела на жидкость, плескавшуюся в стекле.
– Прошу тебя, будь с этим осторожнее, – обеспокоенно сказала она.
– Да, конечно.
Она ушла с тяжестью на сердце. Её сын ведёт себя странно, употребляет опиум средь бела дня. Что же с ним случилось? И зачем ей так некстати это беспокойство, когда она должна решать судьбу государства?
Разговор с Гизом прошёл достаточно спокойно, однако с долей настороженности. Екатерина пригласила его в свой кабинет, чтобы обговорить "одно крайне важное дело". Разумеется, он не замедлил появиться. Начала королева с намёков, а продолжила уже прямым изложением своих планов. Как выяснилось, герцог совсем недавно думал о том же самом. Сейчас он не стремился скрыть свои планы, поскольку они заключали хоть временный, но всё же союз, и им не стоило в данный момент скрывать что-то касающееся вопроса, поставленного в этот день.
Они договорились достаточно быстро. Без обиняков заявив друг другу, что Колиньи нужно устранить.
Заговоры составляются бесстрастно, немногословно, потому что всем участникам и так всё ясно.
Екатерина делала это не из личной прихоти, а ради Франции. Генрих шёл на такой поступок ради святой мести за отца, а также, опять же, ради своей страны. Их мотивы были оправданы. Поэтому они сразу же негласно договорились забыть о слове "совесть".
Человеческая жизнь в их политической игре, в конце концов, имела не такую уж большую цену. Человек – лишь набор действий, алгоритм ходов. Это как в шахматах. Когда люди играют, ни один из противников не испытывает чувства вины за то, что убрал с доски очередную фигуру аппонента. Нужно уметь отключать какие-либо чувства.
И несмотря на то, что в душах обоих сейчас пылала ярость, ненависть и нетерпение, руководствовались они не ими, а разумом.
Вдобавок ко всему, их соглашение придавало уверенность, поскольку в этой ситуации они могли рассчитывать друг на друга. Конечно, в обычной жизни доверять было бы величайшей глупостью. Но сейчас у каждого из них были слишком явные мотивы делать то, что они делали.
В глазах Екатерины светилось искреннее стремление защитить Францию, престол, своих детей на нём. Даже какая-то жертвенность, способности пожертвовать собственной человечностью, собственным спасением души.
А в твёрдо сжатых губах лотарингца читалась жажда мести. Медичи нетрудно было разгадать, чего он хочет, поскольку она была прекрасно осведомлена о событиях девятилетней давности.
– Вы хотите отомстить? – напрямую спросила она.
– Да.
Генрих не стал скрывать. Это было уже не нужно. К тому же, он был уверен, что королева всё знает.
– А вы похожи на отца, – зачем-то промолвила она.
Сама не поняла зачем. Просто вдруг увидела знакомые черты.
Гиз посмотрел на неё.
– Вы ведь хорошо знали его?
Екатерина усмехнулась.
– Более чем. Я его ненавидела.
Но в этом её "ненавидела" промелькнуло ещё что-то. Что-то о человеке из прошлом. Об очередном образе, который жив лишь в памяти. Но укоренился там хорошо. Екатерина мало что забывала.
Помнится, в замке Пуасси было очень холодно. Осенние ветра так и норовили прорваться сквозь закрытые ставни. Это оставляло неприятные ощущения.
И очередное собрание, на котором католики и гугеноты так и не смогли договориться было воспринято Екатериной как поражение. А кто виноват? Кто вообще развязал эту войну?
Видит Бог, Екатерина его ненавидит.
Её спальня, толком не обставленная (хотя чего можно ожидать от необустроенного средневекового замка?), наполнена этой ненавистью.
В дрожащих руках Екатерины зажат кинжал, который приставлен к белоснежной шее высокого мужчины с каштановыми волосами и волевыми чертами лица, стоящего напротив. Под сталью можно ощутить биение жилки у него на шее. А он смеётся.
– Я тебя ненавижу, – шипит Медичи.
– Прямо ненавидишь? – не перестаёт хохотать он.
– Я могу тебя убить. И сделаю это прямо сейчас!
– Да неужели?
Проклятье! Какого дьявола ему смешно?
Франсуа де Гиз легко разворачивает её за плечи и валит на кровать, намеренно делая так, чтобы при падении пружины матраса больно впились ей в спину, нависая сверху. Она по-прежнему не отнимает кинжала от его шеи.
– Верю. Ты убьёшь любого, если понадобится, – шепчет он.
Его змеиная улыбка раздражает её. Она целует его губы, надавливает, до крови закусывает, чтобы стереть её.
– Ты дьяволица, Катрин.
Его руки грубые. Ей нравится.
После ночей с ним ей приходится лечить синяки. Они – следы их ненависти.
Екатерина чуть надавливает кинжалом. Видит его кровь.
Он издаёт рык.
И она, наконец, улыбается в ответ.
Он переворачивает её на живот, дёргает за волосы, да так больно, что она вскрикивает.
– Я всегда знал, что королева Франции не отличается хорошими манерами и в постели тоже, – герцог наваливается сверху, от тяжести его тела становится дышать.
– Да ты тоже, я посмотрю, не особенно галантен с дамами.
– Это зависит от дамы.
– Полагаю, с твоей бесстрастной женой ты воистину рыцарь. И поэтому ваши занятия любовью так скучны, что ты успеваешь заснуть.
Её кинжал уже у него в руках. Он резко разрезает им завязки корсета. Проводит кончиком лезвия по обнажённой спине, оставляя совсем лёгкую царапину.
– Откуда тебе знать?
– Будь это не так, ты бы не приходил ко мне.
Королева Франции резко брыкается, отчего он падает рядом, а она, резко перекатившись, оказывается сверху, перехватывая кинжал у него из рук и вспарывая им пуговицы на его дублете.