Ещё зимой этого года начались волнения. Гугеноты в открытую заявили, что они поставили себе новую цель – смену династии. Это было просто возмутительно. Король и двор, разумеется, были поражены.
Столица гугенотов Ла-Рошель отказалась впускать в город губернатора Бирона, направленного Карлом. Это уже был вызов.
11 февраля король отправил туда войска, которыми командовал герцог Анжуйский. Но успеха эта кампания не имела, безуспешные попытки штурма крепостных стен ни к чему не привели. Осада закончилась буквально через пару месяцев. В апреле все её участники уже вернулись ко двору, поэтому все они и были на празднике Марго, о котором говорилось раньше.
Однако всем было ясно, что это лишь краткая передышка. Должно быть, религиозные распри в ближайшее время не оставят в покое Францию.
Когда у Анри кто-то из придворных спросил, что он об этом думает, король Наваррский лишь пожал плечами, сказав:"Я теперь католик, так что не имею к этому никакого отношения и, право же, мне ничего об этом не известно".
Он сказал это с таким безразличием, что Марго, стоящая рядом, едва подавила гордый возглас. Кажется, её муж полностью овладел умением врать и скрывать свои истинные чувства.
Что на самом деле он об этом всём думал – неизвестно было даже ей.
– Отлично справляешься, – шепнула она ему, когда пытавшийся подловить его придворный отошёл.
– Стараюсь, – вздохнул Анри.
Ему всё ещё было тяжело из-за смерти Шарлотты, но Марго старалась его поддерживать.
Они не говорили о той ночи в его покоях, оставив это там, в комнате полной их боли и отчаяния, на холодном полу, возле кровати залитой кровью. Выйдя оттуда, они снова были лишь друзьями. И сейчас эта дружба – то, что помогало им справляться с обступающими их опасностями и трудностями.
В это время в другом конце салона герцог Анжуйский беседовал с королём. При этом разговоре принц постоянно хмурился, а Карл кидал на него высокомерные взгляды. Речь шла о Польше. Тема, которая уже полгода преследовала Генрике и стала его навязчивым кошмаром.
Идея Карла посадить его на польский престол не слишком прельщала. Конечно, королевский титул ему бы не помешал, но уезжать в какую-то Польшу!
– Мне кажется, ты пытаешься от меня избавиться, – тихо заметил Анжу.
– Не всё крутится вокруг тебя. Я делаю это из политических соображений, – так же тихо отвечал король, чтобы никто не слышал их разговора.
– Почему бы тебе не отправить Франсуа?
– Он ещё ребёнок! Какой из него король? – фыркнул Карл.
Это была правда. Алансон явно не производил впечатление человека, который способен править.
Генрике продолжал хмурится, кидая на брата недовольные взгляды.
И тут, Карл неожиданно закашлялся, поспешно выхватывая из рукава платок. Все уже заметили, что король много кашляет в последнее время. Поначалу герцог Анжуйский не предал этому значения. Но, когда у короля прошёл этот приступ и он отнял платок ото рта, взгляд принца случайно упал на ткань. И он был поражён, когда увидел на ней несколько капелек крови.
– Это же...
– Молчи, – резко оборвал его Карл. – И никому не слова. Даже не думай, что это серьёзно. И не надейся, я не собираюсь умирать, а ты не станешь королём Франции, так что тебе следует отправляться в Польшу!
Выпалив всё это со смесью агрессии и отчаяния в голосе, он поспешил развернуться и направиться к игорному столу, оставляя брата недоумённо смотреть ему вслед.
Этот кабак неподалёку от Лувра был местом, которое когда-то давно Генрих несколько раз посещал во время своих пребываний при дворе. Здесь вряд ли можно было встретить знакомых, поскольку место было достаточно тёмным и не очень-то изысканным. Грузный трактирщик держал это заведение, наживаясь, в основном, на весьма сомнительной клиентуре, которая щедро платила за то, что здесь они могли укрыться от кого нужно.
Гиз, разумеется, присутствовал тут инкогнито. Он специально надел самую простую одежду, направляясь сюда, и надвинул на глаза шляпу.
Причиной его похода в столь неблагополучное место была элементарная необходимость посидеть в одиночестве. Ему вдруг захотелось на краткое время побыть не пэром Франции, а просто человеком без имени и титула, у него возникла жажда остановиться, подумать, разобраться в себе. Мысли сбивались, образовывали полнейшую неразбериху. Генрих запутался.
Сейчас, сидя за самым дальним столом в полном одиночестве, точнее, в компании бутылки Бордо, он позволил себе даже усомниться в правильности своих поступков, которые он совершал за последние полгода.
В ночь святого Варфоломея началось нечто странное. Убив Колиньи, он будто что-то убил в себе. Если раньше он нередко задумывался о справедливости, правильности каких-либо поступков – сейчас герцог был способен размышлять лишь о выгоде и личных устремлениях.
После избиения протестантов его власть окрепла. Об этом он говорил с дядей, который после бойни незамедлительно явился в Париж. Генрих видел бессилие Валуа, осознавал собственное превосходство и в его голове и созданиях его ближайших сподвижников, в первую очередь, в лице его собственной семьи, начали возникать идеи о полной власти, о престоле Франции.
А почему бы и нет? Амбиции этого рода были безграничны, амбиции были у них в крови. Но нынешнее их положение обусловливалось и тем, что эти амбиции постепенно начинали воплощаться в жизнь.
Но сколько уже жизней пришлось загубить! А ведь это только начало пути.
Но самым странным было то, что, при этом, Генрих ничего не чувствовал. "Я стал чёрствым", – пришёл к выводу он.
И впрямь, никакого раскаяния, сожаления. Возникало желание хоть что-нибудь почувствовать, но не получалось.
Быть может, в своих последних словах умирающий Колиньи проклял его душу.
Но это же вздор! Проклятий не существует, в них верят только глупцы. К тому же, если бы они существовали, давным-давно все они погибли бы от этих проклятий, что Гизы, что Валуа.
Генрих резко встряхнул головой. На самом деле, он уже устал размышлять. В конце концов, это ведь ни к чему не приведёт.
И тут, прямо над ним раздался знакомый голос:
– Сударь, вы случайно не...
Герцог вскинул голову и встретился взглядом с Франсуа.
– ...Это действительно вы, – тотчас хмыкнул принц. – Так я и думал.
Гиз иронично изогнул бровь.
– Неужели я настолько узнаваем?
– Вполне. Ваш внушительный рост и аристократическую осанку скрыть сложно. К тому же, ваши волосы выбиваются из под шляпы, а среди именитых французских дворян блондинов куда меньше, чем брюнетов. И вам совершенно не обязательно было надевать на себя это, – он окинул взглядом его совершенно не придворный костюм.
Сам же принц был одет без лишней пышности, но и в том, что не скрывало его высокого положения.
– Хотя, – продолжал он, – ваша популярность, в последнее время, будет, пожалуй, побольше моей. Так что пытаться оставаться неузнанным – это, по большей части, ваша забота.
Генрих лишь рассмеялся над этой остротой.
– Что ж, – промолвил он, – раз уж мне не удалось сохранить своё инкогнито и моё одиночество оказалось нарушенным, не желаете ли вы ко мне присоединиться?
– Не сказал бы, что питаю к вам искреннюю нежную привязанность, – честно признался герцог Алансонский, – однако вас я хотя бы знаю, в отличие от людей, сидящих за другими столами. Поэтому я приму ваше приглашение.
Эта искренность, которой не хватало остальным Валуа, привлекала Гиза с принце. Он постоянно говорил то, что хотел и его не волновало, причинит это кому-то неприятные ощущения или же нет. Он любил пускать остроты в сторону людей, не заботясь о впечатлении, которое после этого оставляет.
Франсуа уселся на скамью напротив своего неожиданного компаньона на ближайшее время, укладывая на стол шпагу рядом со шпагой герцога.
Времена были неспокойные и мужчины дворянского происхождения не могли позволить себе выходить из дома без оружия.