Однако грусть от того, что на какое-то время нужно будет уехать, всё равно преследовала принца. При дворе только и говорили, что о его скором отбытии, активно шла подготовка его вещей и свиты. Сам же герцог должен был многое узнать о стране, которой ему предстоит править.
"Польша должна стать твоим государством", – говорила Екатерина, – "а ты – её государем".
Анжу нередко возражал, что, в любом случае, он принадлежит Франции.
– А ты знаешь, мне ведь тоже когда-то пришлось навсегда покинуть родину, – сказала королева одним октябрьским днём, когда она пришла на чай к сыну.
Они устроились в гостиной в его покоях и, в кои-то веки, беседовали не о политике, а о насущных вещах, как мать с сыном.
– Но вы женщина. У женщин всегда так, – заметил Генрике.
– Однако я тоже человек, как и ты, – улыбнулась она, – и прекрасно тебя понимаю. Знаю, это тяжело. В первое время я никак не могла привыкнуть. Но постепенно со всем примиряешься. Сам видишь, Франция стала для меня всем.
– Франция – это Франция. Великое государство, которому не жалко служить. Да и вы, как мне кажется, во многом француженка. А Польша – это, насколько мне известно, весьма дремучая страна, где-то на севере. Я слышал, что там много пьют и дерутся, – скептически озвучил он то, что было ему известно.
У Екатерины это вызвало лишь смех.
– Думаю, не всё так плохо. А если страна дикая – ты сможешь изменить её. Я уверена.
– Вы так полагаете?
Вытянув вперёд ноги, которые, в последнее время, периодически мучали её болями в суставах, королева-мать устремила взгляд в сторону незавешенного окна. Об стекло ударялись мелкие капли дождя, а за ним виднелись туманные очертания сада и улиц за ним. Париж заволокло осенней дымкой, через которую едва пробивался солнечный свет.
– Когда ты был маленьким, вы с братьями часто устраивали шуточные турниры. Ещё жив был ваш отец. Я хорошо помню одно лето... Вы собирались на поляне перед замком в Фонтенбло, где мы тогда жили, и организовывали сражения. Генрих специально для вас заказал деревянные копья и мечи. Там были ты, Карл, Франциск и ещё некоторые мальчики, жившие при дворе. Франсуа ещё был слишком мал для того чтобы играть с вами. Я наблюдала за вами из беседки, где мы устраивались с Генрихом, Марго и Елизаветой, чтобы смотреть на вас. Генрих тогда лишь смеялся, постоянно отпуская шутки в вашу сторону, а мы с девочками болели за вас. Марго и Елизавета каждый раз наперебой выбирали себе рыцаря, за которого будут в этот день. Я же никогда не озвучивала свой выбор, чтобы в открытую никому не оказывать предпочтения. Но, знаешь, сейчас, спустя столько лет, я тебе всё-таки признаюсь, – Екатерина с лукавой улыбкой взглянула на него, – втайне я всегда болела за тебя.
Генрике, до этого внимательно её слушающий, несколько секунд просто глядел на мать, а потом порывисто взял её руку, покоившуюся на чайном столике, поднёс к губам и почтительно поцеловал.
– Мама... – прошептал он. – Вы всегда в меня верили, я знаю. Спасибо. Для меня это действительно много значит.
Она почувствовала, что слёзы наворачиваются ей на глаза. Хотелось сказать, как сильно она будет скучать по нему. Но разве можно? Он и так с трудом согласился ехать. Не хватало здесь ещё и её слабости. Нет, нельзя говорить. Говорил только её взгляд, наполненный нежностью и беспомощностью перед будущим.
– Я буду тосковать по вам. Очень сильно, – вздохнул герцог Анжуйский.
– Не забывай писать.
– Обязательно.
Оба на душе ощущали тяжесть и невысказанные слова. Но между ними была такая духовная связь, которая позволяла многое не произносить в слух. В конце концов, это не прощание. У них ещё есть время.
В этот период Генрике как никогда раньше хотелось замедлить смену дней и недель, ведь всё неудержимо близилось к его отъезду. Он пытался протянуть время, но всё меньше находилось к этому причин.
Наконец, нужно было выезжать. К началу декабря герцог со своей свитой должен был оказаться в лотарингском городе Бламонте, откуда, передохнув там некоторое время, он должен был отправиться в Польшу.
И вот, одним утром призвав к себе в кабинет брата, Карл объявил ему, что дата отъезда назначена через три дня. Накануне будет устроен прощальный бал.
Новость эту Анжу принял достаточно спокойно, хотя, при этом, внутри у него всё оборвалось.
Неужели так скоро?
Несколько дней пролетели незаметно. И вот, Генрике уже входил в большой зал, чтобы отметить свой последний вечер в Париже.
Бал, как всегда, пышный. Едва ли можно предположить, что казна уже практически пуста. Разодетые дамы и кавалеры, разносимые на подносах вкусности и вино, громкая музыка, смех и разговоры – ничего нового. Но только сейчас Генрике осознал, насколько всё это любит. И как жить там, где не будет французских придворных балов?
Но никто не догадывался о том, что он чувствовал.
Карл поднимал один за другим кубки "за здоровье моего брата, короля Польши", а Анжу натягивал улыбку и принимал поздравления.
В этот вечер он много танцевал. Со случайными дамами, иногда замечая знакомые лица, некоторые из которых даже что-то для него значили. Но всё это было для него уже не важно.
Принц думал о том, что когда-нибудь вернётся, но вдруг это будет нескоро? А что если сменятся люди, поколения, века? Что если всё это изменится? Что если сейчас всё-таки последний раз?
Однако мы никогда не знаем, что ждёт нас дальше. И нет смысла загадывать, сожалеть о том, чего ещё не произошло.
Бал пролетел для Генрике, как видение, мимолётный сон. Поначалу он думал, что будет в зале до утра, ведь спать в такой день бессмысленно. Чтобы выспаться – целое правление впереди. Но в один миг он вспомнил, что у него есть одно важное дело. Осознание этого и сподвигло герцога уже заполночь объявить о своём отходе ко сну, поскольку он хочет выспаться перед долгой дорогой.
Тотчас все бросились прощаться с ним, поскольку уезжал он рано и многие не сочли бы его отъезд достаточным поводом для того чтобы подняться раньше полудня. Анжу ненавидел долгие прощания, поэтому поспешил покончить с ними в рамках вежливости и с облегчением удалился.
Двору, конечно, жаль было терять принца, но музыка и вино вскоре полностью поглотили все печали.
Генрике же направлялся не в свои комнаты. Путь он держал в покои сестры, которая, как он видел, недавно покинула бальный зал. На прощание ему хотелось увидеть именно её, хотя причина визита была не только в этом.
Тихо постучав, герцог Анжуйский затаился у двери. Вдруг она не одна?
Когда в проёме появилось лицо Жюли, он поспешно осведомился:"У Её Величества нет посетителей, помимо меня?"
Ответ был отрицательным, и камеристка впустила молодого человека, поспешно удаляясь.
Тихими шагами он прошёл из будуара в спальню. Маргарита стояла перед зеркалом спиной к нему. Она была уже лишь в нижнем платье из тонкого батиста жемчужного цвета и в данный момент распускала причёску, доставая шпильки из своих длинных тёмных густых волос.
Услышав, что кто-то вошёл, она резко обернулась.
Лицо её в свете свечей показалось ему напуганным.
– Кто здесь?
– Не стоит бояться, это всего лишь я, – Генрике выступил из темноты туда, где его могло быть лучше видно.
Теперь она удивлялась. Видеть его здесь было странно.
– Зачем ты пришёл?
– У меня есть к тебе дело.
– Говори, в таком случае.
Королева Наваррская отвернулась обратно к зеркалу, продолжая прерванное занятие. Герцог Анжуйский медленно подошёл к ней и встал сзади, смотря на их отражение.
– Это просьба. Надеюсь, ты мне не откажешь, – начал он.
– Смотря в чём она заключается, – пожала плечами она.
– В Варфоломеевскую ночь, я случайно нашёл протестантского мальчика. Его родителей убили и я не знал, что с ним делать. В итоге, мне на какое-то время пришлось оставить его у себя. Но сейчас, когда мне нужно уезжать, я не могу взять его с собой. Кем я его объявлю? Даже для пажа он ещё мал.
– Постой, ты хочешь сказать, что спас гугенотского ребёнка? – Марго была поражена.