Глава 3: Высший разряд
17 января 7174 года от сотворения мира (27 января 1666 года), Железный Устюг.
На соборной площади, освещенной ярким зимним солнцем, было немноголюдно. Стражники отогнали зевак подальше, и на утоптанном снегу площади остались только служилые. Из самой Москвы, по приказу царя Алексея Михайловича, прибыл ведавший призывом и военными делами разборщик Разрядного приказа. Вместе с писарем они расположились за длинным деревянным столом, поставленным прямо на снег. За спиной у них стояли, маясь от яркого солнца и ответственности, выборные окладчики из местных. Служилые, дворяне и дети боярские стояли в полном вооружении, но без коней.
Писарь глянул в списки:
— Силин, Николка, из Ёгны, что из детей боярских, есть здесь?
Силин откликнулся.
— Ну так давай, сюды.
Силин быстро, но в то же время без лишней суеты подошел к столу и стал перед разборщиком. Тот бросил на Силина изучающий взгляд. Перед ним стоял молодой высокий мужчина, с аккуратной русой бородой, в справном снаряжении, лет двадцати пяти от роду. О Силине он уже слышал. И слухи эти были разные. Разборщик потянулся к бумагам, которые писарь услужливо подвинул в его сторону. Быстро пробежал глазами по исписанным затейливым почерком листам. Про битву на Кушликовых горах в бумагах не было написано ни слова.
— Ну, смотрю, заслужен ты не по годам. Успел и с крымчаками, и с ляхами повоевать.
Силин стоял молча, а разборщик снова вернулся к чтению.
— В гусарах, значит, был… Так… И был, значит, ранен. Хм…
Силин молча кивнул.
— Немецкий знаешь, польский. Не поручик, а прям книжник.
Разборщик усмехнулся и продолжил, обращаясь к писарю, но достаточно громко:
— Вот так скоро ты, чернильная душа, да сотоварищи твои, толмачи, без работы останетесь.
По толпе собравшихся пронесся легкий смешок. Писарь обиженно и сконфуженно стал перекладывать бумаги уже прошедших разбор служилых. Не зная, как себя повести, Силин переступил с ноги на ногу, размышляя, рассматривать ли это как похвалу или как чуть прикрытую издевку. Заметив его реакцию, разборщик быстро переменил тон и широко улыбнулся:
— Ну что, молодЕц! Да и сам мОлодец.
Разборщик снова усмехнулся, довольный своей шуткой. Встал, тяжело опершись руками на стол, низкий и кряжистый.
— И науки знаешь, и царю служишь справно. В высший разряд его. Надобны царю-батюшке такие воины.
По окладчикам пронесся одобрительный шум. Разборщик поднял руку, и шум тут же умолк.
— Ну и, как положено теперь по разряду, вотчину еще надо добавить служилому.
Любому другому на месте Силина было бы уместно обрадоваться такой нежданной удаче. Собираясь к смотру, Силин действительно не думал, что такое случится. Но и скакать от радости молоденьким жеребенком Силину охоты не было. А тем временем разборщик назидательно и веско продолжил:
— Высший разряд — это тебе не просто так, ему соответствовать нужно. Теперь не только сам по призыву пойдешь, но и десяток холопов боевых должен выставить… конно, бронно и оружно. Так ведь? Так!
Толпа снова одобрительно зашумела.
— А ну, подь сюды.
Силин подошел поближе к разборщику. Тот, поднявшись на цыпочки, зашептал ему в ухо:
— Ты погодь радоваться. Ты думаешь, просто так вот тебе надел дали? Нет, брат. Поганые в тех краях оживились. Да еще казачишки с Яика забредают. Озоруют. Язычники поганые повылазили, как грибы апосля дождичка. Так что это тебе, считай, служба. Давай, чтобы не баловали они у тебя там. Усек? А то Мару кличут, говорят, придет скоро… Тьфу… Прости, Господи!
Разборщик быстро трижды перекрестился и обернулся к писцу. Он не заметил, как по лицу Силина пробежала бледная тень.
— Следующий кто там у нас?
Горница в усадьбе Силина была полна гостей. За длинным столом, заставленным едой и напитками, сидели силинские соседи — служилые люди из детей боярских, старосты деревень, принадлежащих Николке, пара купчишек из Устюжны и самого Великого Новгорода, которые оказались здесь по торговым делам. На почетном месте, в голове стола, рядом с хозяином, сидели пятеро окладчиков, присутствовавших на недавнем разборе.
Василь скромно устроился на самом краю стола между старостой из Омутищ — одной из деревень, с которой кормился Силин, и попом из Нечаевки. Четыре года назад литвин попал в плен, потом перешел на московскую службу. Он служил в том же гусарском полку, что и Николка, и являлся по чину его «товарищем». Был Василь среднего роста, на пару годков старше хозяина дома. Пил немного, говорил еще меньше. И с легким акцентом. Он периодически отодвигал от себя сидевшего рядом с ним старичка, который приставал к нему с нескончаемыми вопросами о житье-бытье в Польше и Литве. Староста плохо слышал, поэтому так и норовил притиснуться к литвину поближе, обдавая Василя винным духом и запахом лука, которым он активно закусывал.
Гуляли уже третий час кряду, так что все собравшиеся были веселы и изрядно пьяны. Обмывали новую вотчину Силина и его скорый отъезд. Окладчик из Заливов, Сенька Артемов, поднялся, слегка пошатываясь, хотел было что-то сказать. Он потом глянул в кубок и, увидев там пустоту, протянул руку в сторону суетящихся вокруг стола служек. Быстро подскочивший парнишка наполнил порожнюю посуду мутноватым хлебным вином. Сенька удовлетворенно крякнул и стал уже садиться, но спохватился, прокашлявшись, начал тост.
— Ну что, други мои! Скажу, что наш Николка герой! Все ж слыхали, как разборщик вчера сказывал! Под Челядью вон как, знамя польское взял. Да и сам посечен изрядно был, а знамя взял! Так что… за Николку!
Гости пьяно подхватили, с шумом поднимаясь с мест.
— За Николку! За Силина!
Все дружно выпили и начали садиться, как тут Гордей Дурдин, известный забулдыга, пустомеля и задира, негромко, но в то же время достаточно четко, чтобы слышали не только ближние соседи, пьяно улыбаясь, произнес:
— Да на Кушликовых горах он не только знамя взял, да еще и Васильку-литвина. А тот так прижился на Николкиных харчах, что в Литву свою силой теперь и не загонишь!
Гордей обвел немного притихших гостей взглядом и поднял чарку.
— За хлебосольство! За Николку!
Служки засуетились, подливая торопливо в призывно поднятые бокалы, чарки и кубки. Гордей, довольно улыбаясь, высоко поднял руку, расплескивая из чарки недопитое, и ткнул ею в сторону Василя.
— О-о-о-о-о! Смотри! И ты тут, Василька, сын приживалкин!
Василь подскочил со своего места. Безразличное, немного скучающее выражение вмиг слетело с его лица, как отброшенная скоморошья маска. Рука рванулась к висевшей на боку сабле. Если бы не староста и поп, повисшие на Василе, он был бы уже около Гордея. Сосед Дурдина резко дернул того за рукав, и Гордей шумно опустился на свое место.
— А что не так сказал-то? — бубнил Гордей, но снова подняться не решался.
Тем временем Василь, который скинул с себя соседей, все-таки вышел из-за стола. Если бы не его красное от злости лицо, можно было подумать, что ничего не происходит, просто гость вышел размяться после долгого сидения. Василь шел неторопливо, мягкой пружинистой походкой.
Гордей, стряхнув с плеча руку соседа, также встал, по-прежнему улыбаясь. Он с трудом перенес ногу через лавку и отошел от стола, слегка пошатываясь и держа руку на рукояти сабли.
— Что пан хочет? — Василь говорил подчеркнуто спокойным тоном.
Гордей смерил противника взглядом и усмехнулся:
— Вот, ведь… па-а-а-ан. Па-а-ан хо-о-очет?
Василь молчал.
Улыбка слетела с губ Гордея, он сморщился и заговорил сквозь зубы:
— Пан хочет, чтобы ты, сучонок польский, сдрыснул отсюдова побыстрее. Хорош тебе девок наших портить!
Гордей был выше Василя, поэтому литвин вынужден был поднять голову, чтобы посмотреть ему в глаза. На лице Василя заходили желваки, но было видно, что он еще сдерживается. Зато Гордей не унимался и распалялся все больше и больше: