Зарккан не очень надеялся на вменяемость старика и потому не переставал его окликать. В самом деле, может, он там вздремнуть соберётся или начнёт блох вычёсывать из своего облезлого друга, кто знает? А без столь эффективной поддержки вновь соваться в коридор не по себе.
Однако Хилки не уснул и не занялся блохами. Он снова накрыл хорька ладонью, что-то бубня о том, что бедному Пушистику не нравится противный звук, а значит, надо скорее покинуть это нехорошее место.
Гракх не вмешивался в это безумное воркование. Главное, что старик шёл следом. Удивляясь самому себе, он мысленно вознёс хвальбу всему племени хорьков и его дохлому представителю в частности. Ведь если бы не это побитое молью чучело, ещё неизвестно, как бы повёл себя старик. А теперь он шёл следом, и это было самое главное.
Многоножки встречались несколько раз — и в одиночку, и группами, но не нападали. Гракх каждый раз замедлял шаг, искоса посматривал на Хилки. Старик же не проявлял ни малейшего беспокойства. Он словно знал, что опасаться больше нечего. Но зарккана поведение мелких тварей напрягало. Многоножки вели себя крайне возбуждённо: то замирали без движения, то начинали метаться из стороны в сторону, а несколько раз даже нападали друг на друга. Последний факт поразил Гракха больше всего. Поведение многоножек напоминало массовое помешательство. Это не могло не радовать, хотя и вызывало неосознанное беспокойство.
Зато жители общины попадались все как один без движения. Некоторые лежали, словно только что уснули. Казалось, они ещё дышат. Другие же представляли собой окровавленные куски мёртвой плоти, в беспорядке лежащие тут и там. Иногда, словно нарочно, тела были свалены в кучи. Создавалось впечатление, что зачастую люди даже не успевали понять происходящего, так быстро настигала их страшная смерть.
Лишь увидев просвет главных ворот, Гракх вздохнул с облечением. Однако радости он не ощущал. Было ясно, что привычная обыденность относительно спокойной жизни кончилась. Община брошена в мясорубку, из которой выберутся далеко не все.
Звук неумолимой сирены не прекращался: то чуть стихал, то вновь набирал силу. Он придавал заводу сходство с огромным живым организмом, разбуженным и потому недовольным.
Из полутора сотен жителей общины стены завода смогли покинуть не больше трети. Люди сгрудились прямо за воротами. Лишь немногие сумели отойти дальше. Некоторые падали без сил, успев пересечь незримую черту, подсознательно ассоциируя её с границей между смертью и надеждой на спасение.
Здесь, вне стен, сирена потеряла изрядную долю своей мощи, стала назойливым фоном. А потому ей на смену пришли стоны, причитания и проклятия. Выжившие, если позволяло физическое состояние, бросались искать друзей, родственников, знакомых. Старались помогать тем, кто ещё только показывался в створках распахнутых ворот. За неимением бинтов приходилось рвать собственную одежду, чтобы хоть как-то перевязать многочисленные раны. Рваные и глубокие, они вызывали ужас и понятную апатию как у самых раненых, так и у тех, кто им помогал. Все прекрасно понимали: многие, очень многие из тех, кто вышел сам или кого вынесли, — не смогут дожить даже до вечера, не говоря уж о том, чтобы полностью оправиться.
Солнце только начало свой каждодневный путь по небосклону и потому не успело прогреть влажный воздух. Утренняя прохлада быстро остужала разгорячённых беглецов. Многих бил озноб, усиливаемый стрессом и горем от потерь.
Среди прочих лежали Закэри и Марна. Их специально положили рядом. Оба были живы. Свернувшаяся в клубок Марна мучилась сильнейшим головокружением и постоянным чувством тошноты. Желудок уже ничего не мог извергнуть, однако всё ещё напоминал о себе болезненными судорогами. Закэри же, находясь на грани беспамятства, представлял собой жалкое зрелище: изодранный в клочья, исполосованный вдоль и поперёк, он лежал в луже собственной крови и смотрел в высокое голубое небо. Видел ли он что-то, ощущал ли? Никто не знал. Люди попросту боялись прикасаться к нему. Не имея возможности по-настоящему помочь, они не желали брать на себя ответственность, причинять ещё большие мучения.
Поначалу люди опасались, что многоножки станут преследовать их и вне завода, но этого не произошло. Мелкие твари будто защищали свой ареал обитания, за пределы которого не переступали. Это вселяло в выживших робкую надежду на то, что всё ещё можно поправить. Надо только собраться и организованно, обдумав каждый шаг, предпринять контратаку. Неужели безмозглые паразиты смогут устоять перед мощью интеллекта и технологии?