Слёзы покатились по щекам, сердце сковала боль, будто в груди застрял огромный кусок льда.
— Бездушной? — прохрипела Марта. Она тяжело поднялась со стула и заходила по комнате. — Я спасала тебя, Эла, пойми. Думаешь, мне было легко, сколько всего я вынесла. Смерть мужа, сплетни… У педагога дочь родила почти в шестнадцать. Да я всего лишилась: семьи, работы, уважения коллег. И всё из-за этого подонка!
— Но он никакой не подонок! Ты многого не знаешь, мама!
— И знать не хочу! Поставь себя на моё место! Хоть на секунду представь, что бы ты делала, если бы к Лине клеился уголовник? Да любая нормальная мать костьми бы легла, но к дочери и близко не подпустила. Ублюдок, мразь!
— И все эти гадкие слова ты бросала ему в лицо? — потрясённо прошептала Эла.
— Я и сейчас скажу, попадись он мне на глаза!
— Да как ты можешь, мама⁈
— Я могу, я всё могу! Лишь бы вас от беды отвести! Сама не помню, как выжила тогда. Если бы не Линочка, лучик мой родной… И неизвестно, как бы сложилось, случись вам встретиться снова с этим проходимцем. Ничего не нужно, ни денег, ни его положения. — Марта с трудом перевела дыхание. — А ты давай, успокаивайся, у тебя свадьба не за горами. Теперь уж чего говорить, у каждого своя жизнь.
Марта снова уселась за стол и продолжила шинковать овощи. Непоколебимая, уверенная в своей правоте женщина.
Эла выдержала долгую паузу, пытаясь уложить свалившуюся на голову информацию. Комната перед глазами качалась и плыла, казалось, ещё немного, и Эла потеряет сознание. Давно позабытые чувства всколыхнулись, вытянули на поверхность всю ту боль, которую ей довелось пережить много лет назад. Сердце сжималось от горечи и обиды. Эла закрыла лицо ладонями, не в силах взглянуть Марте в глаза.
— Эх, мама, мама… — выдохнула Эла, растирая по щекам слёзы. — В одном ты права: всё давно уже в прошлом, и мне незачем душу рвать воспоминаниями. Только, прошу, умоляю, оставь в покое Лину. Она сама разберётся в чувствах, пожалуйста, дай ей время.
Глава 24
Лина
После неожиданного приезда Элы Марта ходила угрюмая, всё молчала, хмурилась, но через пару дней очнулась от тяжких дум и снова вернулась в привычный жизненный ритм. Лина замечала в ней перемены к лучшему: мать немного смягчилась, и уже не смотрела на Филиппа с неприязнью и даже не чинила препятствий для встреч. Однако Марта не была бы Мартой, если бы перестала контролировать каждый их шаг. А уж разговоры о дисциплине и нравственности она заводила по пять раз на дню.
— Не расслабляйся, Евангелина. Учёба всегда должна быть на первом месте, любовь никуда не денется, — между делом наставляла Марта. — Первый курс консерватории — дело нешуточное. Я изучила программу, у вас и концерты намечаются. Так и вижу тебя солисткой большого оркестра. Как я гордилась тобой весной! Бескровная — очень строгий педагог. Нужно стремиться быть лучшей среди её учеников, да что там, во всей консерватории, в Москве! Кому, как не тебе, играть Баха!
— Да, мама. Конечно, мама. — смиренно отвечала Лина, с трудом возвращаясь из мечтаний в реальность. Совсем другая музыка кружилась в её голове, совсем другие чувства одолевали.
Последние деньки августа выдались на редкость солнечными и даже знойными, отчего создавалось впечатление, что лето в дачном посёлке, этом любимом райском уголке, будет длиться вечно. Лина закрывала глаза, вспоминая счастливые мгновения, которые им довелось пережить вместе с Филиппом, и сердце тревожно замирало в груди при мысли о скорой разлуке. Усилием воли она гнала от себя тревожные мысли и улыбалась Марте, лишь бы та ни о чём не догадывалась. А время стремительно неслось вперёд.
Лина соблюдала негласный договор: музицировала, помогала матери по хозяйству и только под вечер убегала из дома. Они с Филиппом уединялись на речке, гуляли по опушке леса, забредали на поляну, усыпанную полевыми цветами, а однажды, после короткого проливного дождя, они обнаружили местечко с разросшейся грибницей. Наудачу у Филиппа в кармане нашёлся небольшой перочинный нож. Он снял футболку, соорудив из неё мешок, который они с Линой доверху набили подосиновиками и белыми грибами.
Первой реакцией Марты было возмущение и подозрительный взгляд, которым она оглядела голый торс Филиппа, но разобравшись, что к чему, сразу подобрела.