«В самом деле, не может же это быть Филипп», — успокаивала себя Лина.
Спустя пять минут она снова нажала на вызов — и снова отбой.
Прошло не меньше получаса, прежде чем её телефон завибрировал от звонка. На экране высветился незнакомый номер. Дрожа от нетерпения, Лина ответила на звонок и услышала голос Филиппа.
— Лин, тут короче фигня какая-то, я потерял телефон, — приглушённо сказал он. Что-то громыхало на заднем плане, будто захлопывались тяжёлые металлические двери, слышались вопли парней и визг девчонок. — Я тебе позже перезвоню, как смогу, — напоследок добавил он, и связь оборвалась.
Лина решила ждать. «Кажется, ничего ужасного не произошло, видно, Филипп действительно занят и не может говорить», — убеждала себя она.
Однако он не позвонил ни в воскресенье, ни в понедельник. Лина пыталась узнать у Лёхи, что произошло, но тот промычал в трубку что-то нечленораздельное, сказал, что всё разузнает, и пропал.
Стоит ли говорить, сколько всего передумала Лина, сколько дурных картинок пронеслось у неё перед глазами! Что всё это значит? Где Филипп? Она несколько раз набрала Макса, но он не выходил на связь и будто намеренно игнорировал её звонки. Телефон Филиппа был отключен. Набравшись смелости, она позвонила на номер, с которого сутки назад звонил Филипп, и ей ответила какая-то развязная девица.
— Эй, не звони сюда больше, я вообще не при делах, — отбрила она Лину и бросила трубку.
Лина всю ночь не сомкнула глаз, лишь под утро она провалилась в вязкий тяжёлый сон, от которого резко очнулась, будто вынырнула из глухой чёрной воронки. От Филиппа не было ни эсэмэсок, ни звонков. Ей оставалось только поехать после занятий в сквот и всё узнать.
В понедельник последним занятием у Лины была специальность. Она с трудом отсидела сольфеджио и ОБЖ.
«Подумать только, ОБЖ! Очень нужный предмет. Ведь без него пианист ни за что не станет пианистом!» — мысленно возмущалась Лина.
Вдобавок ко всему от бессонной ночи и дурных мыслей у неё разболелась голова, но она крепилась изо всех сил, решив сделать последний рывок и достойно продержаться на занятии у Бескровной. Однако профессорша сразу заметила её несобранность и нервозность, о чём не преминула сообщить в самых обидных выражениях.
— Неважно, Евангелина. Ты меня разочаровываешь. Я говорю вовсе не о технике, а о мысли, которую ты вкладываешь в игру. О чём ты думаешь? Ты будто не здесь и совсем не вникаешь в суть! Сейчас для тебя не может быть ничего важнее, чем музыка Баха. Почему ты играешь так дилетантски? Где восклицания, всплески, эмоция? Вот та длинная трель в левой руке, две терпкие ноты — до-диез и си-бекар! Это физическое ощущение ветра, в котором возносится Христос! Дай мне это почувствовать!
Лина собралась с мыслями и снова заиграла, как ей показалось, более выразительно и вдумчиво, но Бескровная снова осталась недовольна, демонстративно замотала головой и поморщилась, будто съела что-то кислое.
— Ну, нет, так дело не пойдёт! Я вынуждена буду позвонить Марте Германовне. Что это с тобой, милочка? Может, тебе стоит показаться врачу? — возмутилась она.
— Пожалуйста, не нужно, Ирина Петровна! — взмолилась Лина. — Мама ничего не должна знать, я всё исправлю, я буду заниматься. И мне не нужно к врачу, честное с-слово. Я п-просто не выспалась.
— Ну-ну, успокойся, — смягчилась та. — Я верю тебе, Евангелина. Посмотрим, как ты справишься к следующему занятию. А на сегодня хватит, уволь меня от такой игры. Ступай, отдохни хотя бы один день, поспи и просто почитай Евангелие. Голгофа, тема Христа, вознесения! — Бескровная подняла палец вверх. — Ты должна мыслить фугой, жить фугой! Произведения, что тебе доверили играть, — это квинтэссенция Баховского стиля! Помни об этом!
— Да, квинтэссенция, — рассеянно пробормотала Лина, сложив ноты в сумку, и вышла из класса.
Лина медленно спустилась по ступенькам в фойе, не замечая никого вокруг. В ушах всё ещё звучал строгий голос Бескровной, её справедливые упрёки. Но мысли были совсем не там.
Она направилась к дверям и чуть не выскочила на улицу в лёгком платье и балетках, но вовремя спохватилась, вспомнив о плаще и зонте, которые утром сдала гардеробщице. Лина вернулась, на ходу отыскав в кармашке сумки номерок, и, уже подходя к гардеробной, едва не вскрикнула от удивления и неожиданности.
На банкетке, привалившись спиной к стене, дремал Филипп. Его голова с накинутым капюшоном свисала на грудь, руки со сбитыми костяшками пальцев покоились на коленях. Потрёпанный и помятый, он совершенно не вписывался в изысканную обстановку фойе с белоснежными колоннами, коврами и витражами. Лина замечала, как от него шарахаются студенты, но ей на это было наплевать, главное, что он жив и пришёл к ней!