— Я виноват перед мамой, сильно виноват, — пробормотал он надтреснувшим голосом. — Отталкивал её, слушать ничего не хотел, когда она пыталась поговорить со мной по душам. Не знаю о чём и теперь могу лишь догадываться. Я рос одиноким, и мне так не хватало её любви. Я ненавидел её, но теперь понимаю, что был не прав. Знаешь, ребёнок кричит, выплёскивая боль, взрослый гасит её внутри себя. Ещё Стивен Кинг об этом писал: «Вы истекаете кровью, но этого никто не видит. Вы привыкаете к отравленным плодам, растущим на дереве вашей боли». Ты помнишь, она уходила из семьи. И я её ненавидел, — он снова отчеканил слова, от которых у Лины мороз прокатился по коже. — Помню глаза отца, порой пустые, порой почти безумные, и это пугало, сильно пугало. Все его мысли были заняты только ей. Я боялся остаться один, боялся этой холодности и нелюбви. Я ненавидел и любил, и винил себя за эту ненависть. Короче, это какой-то замкнутый круг, из которого не так-то просто выбраться. Я так и не простил её за ту боль, что она причинила всем нам. Отец простил и принял её, только ведь, знаешь, разбитую чашку не склеить. Она вернулась, хотела всё исправить, но было слишком поздно, во мне что-то треснуло, надломилось.
— Филипп, — прошептала Лина дрожащим голосом. — Она ведь тоже страдала. Я помню её откровения. Они с мамой Мартой часто беседовали об этом. Знаешь, что я поняла ещё тогда, в детстве? Любовь тоже может быть наказанием.
— В гробу я видал такую любовь. — Филипп смачно выругался, хрустнув костяшками пальцев. — Эта любовь была сильнее долга, сильнее любви к сыну, даже сильнее смерти… Она уничтожила всё. — Филипп невесело усмехнулся. — А недавно я узнал, что мать страдала шизофренией. И эта новость размазала меня по стенке. Выходит, все знали. Все, кроме меня. — Филипп тяжело вздохнул, прикрыв глаза.
Лина потрясённо замерла, пытаясь осмыслить его слова, а душа будто оцепенела, не в силах принять такую правду.
— Но тётя Марина не выглядела больной, напротив, она всегда держалась достойно и была совершенно разумной.
— К счастью, ты застала только начало её болезни. Всё самое интересное началось потом. Она понимала, что разбитую чашку не склеить, и её повело. Она то рыдала, то плакала, то замолкала на недели, переставала есть, спать. Потом оживала и сутками не отходила от рояля. И это был полный трэш. Но иногда она приходила в себя и так на меня смотрела… Я помню её глаза перед последней поездкой. Они буквально светились, и в них было столько раскаяния и любви. Она хотела со мной поговорить, а я её оттолкнул.
Филипп затих, устало склонив голову. Лина попыталась сказать слова утешения, но они застряли горьким комом в горле. «Как больно и несправедливо, почему он, за что?» — проносились бессвязные вопросы в её голове. Лина припала к его плечу, дрожа от невыплаканных слёз, и Фил привлёк её к себе. Его горячее дыхание обожгло висок. Всхлипнув, Лина обвила его шею руками и тихо заплакала.
— И ещё я хочу, чтоб ты знала, — ровно сказал он, поглаживая её волосы. — Я никогда не пробовал наркоту. Есть такое понятие — аптечный наркоман. Я сидел на транках, на тех препаратах, которые назначал маме отец. Они хорошо глушили боль. Мне казалось, что эти лекарства не могут мне навредить, ведь матери было реально легче. Только я не учёл того, что они вызывают привыкание. Жуткое привыкание. Сам не понял, как подсел, и уже сложно было жить без ежедневной дозы, которая раза в два превышала лечебную. Наверное, я говорю сложно, но это правда. Одно успокаивает: от них можно отвыкнуть и больше никогда не возвращаться.
— А как же дядя Эдик? Он разве не видел, не чувствовал? — Жестокая правда о Филе хоть и не была для Лины новостью, но вызвала шок и трепет во всём теле. В груди полыхнула злость и обида. Она сильнее прижалась к Филиппу, будто цепенея от холода его слов.
— Отец… он был слишком занят своими мыслями. После смерти мамы он ударился в работу и почти меня не замечал. Признаться, меня поначалу это устраивало. Я был предоставлен сам себе, даже демонстративно сваливал в сквот, когда он начинал призывать меня к порядку. Я нашёл друзей по интересам и свою музыку и отрывался под рок. Грохот барабанов и гитар — отличный антидот от боли и страхов.
— Филипп, я никогда тебя не брошу. Никогда! Я всегда буду рядом. Мы всё преодолеем вместе. Вместе проще продираться через трудности. Ты только не сопротивляйся, пожалуйста, прошу. И у нас всё получится. — Лина заплакала сильнее.
— Тихо, тихо… хорошая моя. — Фил обхватил ладонями её лицо, коснулся губами мокрых щек, нашёл её губы и впился болезненно-нежным солоноватым поцелуем, заставив на миг забыть обо всём.