Споры разгонялись, как ветер перед бурей, и вдруг один из братьев произнёс имя «государственного совета», и этот момент стал решающим. Ему удалось напугать другого. Появилась тактика: Такэо предложил ввести в дело старинные традиции, когда правителем становился тот, кто сможет пройти определённые испытания, а Нори в свою очередь поддерживал идею о публичном голосовании.
Внутренний конфликт между ними, нарастая, поднимал вопрос о том, что важнее: семья или власть? Каждый из братьев верил, что только его метод принесёт истинное благополучие народу. Они держали свои чувства в узде, сжав в горсти ненависть и честолюбие, но в конечном итоге оба знали: как бы ни повернулась судьба, близнецы не могли стать одним целым, пока их души были переплетены в борьбе.
В эту ненастную ночь, когда огонь исчез, они не стали ближе, а ещё дальше от своих истоков. Каждый из них закрыл глаза, пытаясь представить себе трон, трон Японии. Возможно, так и должны были процветать семена их отцов — в сознании двух братьев, готовых сражаться за право быть правящими. В их взглядах скрывалась только страшная страсть к победе, которая была столь же пагубной, как и горькая утрата, ставшая началом их истории.
«Я не хочу ссориться с братом, но я должен выиграть».
****
В ярком и шумном клубе, где мерцали огни и в воздухе витала музыка, как часто бывает в подобных местах, царила атмосфера неистового веселья. Молодежь танцевала, выпивая коктейли, смех сливался с ритмом волн, а некоторые проводили вечера, уткнувшись в свои смартфоны, пытаясь зафиксировать каждое мгновение. Но среди этого святого хаоса одна девушка, Марлен Циммерманн, ощутила, что веселье вовсе не для нее.
Она сидела за барной стойкой, ожидая своего друга, когда из сумки выкатился старый, потёртый конверт. Это было завещание дядюшки Гельмута, которого она совершенно не любила. Дядюшка всегда казался ей странным и немножко раздражающим, со своими застарелыми идеями о традициях и наследии, которые, по её мнению, никого уже особо не интересовали. А теперь, когда он ушёл из жизни — оставив её в преддверии административной бури, она почувствовала себя обязанной прочитать его последнее желание.
С неохотой Марлен вскрыла конверт и, отстранив пронзающее звуки музыки, начала читать. Друзья со смехом и радостью двигались вокруг нее, но текст завещания потянул её обратно в мир, который был ей совершенно не интересен.
«Я, Гельмут Фридрих, я лишаю своих детей наследства и именую свою племянницу Марлен единственной наследницей всего своего состояния и Германии...» — начала она, понимая, что это ничего хорошего не сулило.
Её тревога нарастала, когда она дошла до основного положения завещания:
«Оно будет передано в полное распоряжение только после доказательства ее способности править».
В её голове крутились мысли о том, что дядюшка, несмотря на все свои недостатки, думал о ней совершенно иначе, чем она сама о себе. Видимо, он считал её достойной. И вот это "правление"... во что оно ее втянет? Марлен знала, что никогда не стремилась ни к какой власти, никогда не хотела самой принимать решения, касающиеся столь богатой земли и титулов.
С этим осознанием её сердце сжалось. Музыка, ранее звучавшая так ярко и весело, теперь казалась оглушающим фоном для её внутренних переживаний. Она чувствовала себя, как пленница, пойманная в клетке своего же наследия, где веселье и лёгкость ушли. Вместо захватывающего ночного приключения её ждала новая реальность, чья форма ещё не была ей ясна, но вызывала страх перед неизвестным.
По мере того как клуб наполнялся взрывами смеха, Марлен задумалась о том, сможет ли она когда-нибудь воспринимать эту необычную ответственность как вызов, а не бремя. Её мысли о богатстве и земельной власти казались нелепыми по сравнению с тем, что ее ждет: бесконечные совещания, дипломатические игры, и когда, возможно, – настало бы понимание того, что быть правительницей — это не просто право, но и обязанность.
Вот её привычная жизнь, полная вечеринок и беззаботности, теперь странным образом соприкасалась с обязательством, о котором она и не мечтала. С замиранием сердца, Марлен покинула бар и решила вышагивать по танцполу, но в каждом её шаге проскальзывала мысль — быть правительницей. И неважно, что она думала о дядюшке, судя по всему, он понимал её гораздо лучше, чем она сама себя. В какой-то момент вокруг её нарочито беззаботного взгляда только и оставалась чуть заметная тень раздумий.