– Это значит, так называют Нурью Санчес?
– Да, некоторые так называют, а другие и похуже. Я, конечно, понимаю, что те, которые ее так называют, и сами немногим лучше. Но есть очень много людей, которые ее прозвали ангелом милосердия.
– Ну, а вы-то сами? Как вы ее называете?
– Что я вам могу на это ответить? Я считаю, что все наши поступки имеют одну единственную цель – позволить нам выжить на этом свете, сеньор Кэррен. И, как сказано в Талмуде, – он осекся. – Впрочем, Талмуд для вас мало что значит. Но я могу сказать одно, сеньор – и вы, и я, и Нурья Санчес, и та монахиня из обители – по сути своей мы друг от друга не отличаемся. Мы все стремимся выжить, а что за этим стоит, совершаем ли мы добро или зло – вот в этом все и дело.
Вверху Педро хлопотал у стойки. Он был так поглощен подсчетом и разливом, что едва взглянул на ирландца, когда тот вышел из подвала. Таверна была забита битком, все по-прежнему пили и говорили, не прислушиваясь к собеседнику. Из музыкантов остался лишь гитарист, который подыгрывал теперь двум исполнителям фламенко – мужчине и женщине. Они крикливыми голосами пели цыганские песни Андалузии, решив, видимо, что громкость исполнения способна заменить недостаток умения.
Майкл постоял немного, прислушался к ним – пели они плохо, постоянно фальшивили. Он подумал о своих прабабушке и прадедушке, о Титаните и Роберте-Ренегате, о цыганских напевах тех времен, объединивших целую страну, разорванную на части войной.
Какой же женщиной должна была быть она, эта Титанита. Его тетя Беатрис рассказывала ему эту историю. Она рассказывала ему о том, что после того как они поженились, она отправилась во Францию и разыскала там свою прежнюю семью. Узнав, что с приходом якобинцев евреи Бордо потеряли все, что могли потерять, Софья пела для жителей Бордо старые религиозные песни и цыганские напевы. Ее концерты принесли ей деньги, которые пошли на восстановление той небольшой синагоги, куда брал ее с собой дедушка, когда она была еще ребенком. О том, как она по возвращению в Испанию предстала перед инквизицией и как она отрицала брошенные ей обвинения, и как вышла из этого победительницей.
– Она заявила им, что она не еврейка и никогда ею не была, она отказывалась от своего Бога, потому, что знала – это было необходимо, она понимала, что это война, – говорила ему Беатрис. – Потому что сознавала, что сражалась за близких ей людей, что ей было необходимо лгать, иначе она была бы обречена на поражение.
– А я? – спросил Майкл. – Я тоже еврей?
Беатрис ответила не сразу. Потом, приложив руку к его груди, туда, где сердце, она ответила.
– Вот здесь – наверное да. Потому что ты – Мендоза. Но ты никогда не должен рассказывать отцу о том, что я тебе говорила. Луис человек… Луис другой человек. Возможно, останься мой отец в живых, все могло бы быть по-другому. Моя мать говорила мне, что он, мой отец, Рафаэль, сын Роберта и Софьи, хотел доверить Хуану какую-то тайну, когда Хуан вырастет, но не успел. Он погиб по трагической случайности. После него остался лишь Медальон.
Майклу было восемь лет, когда произошел этот разговор. Ему с тех пор не давал покоя и медальон, и девиз, на нем начертанный, призывавший его не забывать Иерусалим, и секрет, который его отец унес с собой в могилу. Этот разговор он запомнил на всю жизнь. Так же как и то, что Беатрис взяла его с собой в Севилью послушать пение обитавших в пещерах Трианы цыган.
Еще немного послушав музыку в таверне, он ушел. Майкл хорошо понимал разницу между хорошим фламенко и плохим. Но человек по имени Роза был абсолютно прав: разобраться, кто плох, а кто хорош, когда дело заходило о людях, было намного сложнее.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ПОСЛЕДНИЕ ТРИ НЕДЕЛИ
10
Среда, 3 июля 1898 года
Сан-Хуан. Полдень
Боже милостивый, ну и жарища! Целое утро Майкл бродил по улицам Сан-Хуана. На устах у всего города было одно и то же. На всех углах стояли кучки людей, возбужденно нашептывавших друг другу новости, опубликованные сегодня утром во всех газетах – состоялось первое сухопутное сражение в этой войне с американцами и произошло оно на Кубе. Испания потерпела поражение. И победителями на этот раз были не только безымянные морские пехотинцы – у всех на устах были имена Рузвельта и Рафрайдера.
Но после нескольких встреч с самыми разными пуэрториканцами, наперебой твердившими, что и сейчас Пуэрто-Рико не был целью этих американцев, он пришел к выводу, что все здесь оставалось по старинке. Вот только жара стала совершенно невыносимой, ощущение было таким, будто ему на голову накинули ватное одеяло. Майкл решил отправиться в гостиницу.
Минут через десять он поднялся в свою комнату с пиджаком на руке. Майкл развязал галстук и отстегнул воротничок еще на лестнице, а теперь принялся расстегивать пуговицы рубашки.
– Здравствуй, Майкл.
Портьеры в его комнате были задернуты Бриггсом, чтобы утреннее солнце не раскалило комнату, и сейчас здесь царил полумрак, он не мог ничего разобрать, его глаза не успели привыкнуть к гостиничным потемкам и он не видел того, кто его позвал, и так и остался стоять в дверях. Голос был знакомый, очень знакомый, но не могла же…
– Кто здесь?
– Ты уже успел меня позабыть, Майкл? – В голосе был едва сдерживаемый смех.
Вдруг портьеры на окнах раскрылись, в комнату хлынуло солнце, и к нему бросилась Бэт Мендоза.
– Бог ты мой! – бормотал Майкл, не понимая, снится это ему или нет. – Разрази меня гром, это ты? Как ты сюда попала? Как ты добралась сюда?
– На пароходе. Даже на двух. Это была моя самая ужасная поездка. Но это все ерунда, это не главное. Я ушла от Тимоти – вот главное.
– Ушла от Тимоти?
– Ушла. Он отправился на несколько дней в Дублин, я поняла тогда, что другой такой возможности не представится. Разумеется, я все как следует обдумала. Я ведь решила это сделать еще в Лондоне, во время нашей последней встречи.
– Решила… А со мной ты не захотела посоветоваться?
– Естественно, нет. Ты бы снова стал шуметь о том, что не желаешь видеть меня обеспеченной, о невозможности дать мне то, что может дать Тимоти, и так далее.
– О невозможности дать тебе все это лишь до тех пор, пока я не добьюсь достаточно стабильного положения в обществе. Но ведь…
– Майкл, скажи мне, ты рад, что я приехала или нет?
Бэт говорила обиженным тоном маленькой девочки, перед которым Майкл никогда не мог устоять. Он посмотрел на нее и увидел, какой измученный у нее вид. Конечно, это не могло убавить ее красоты, но какая она была бледная и как похудела со дня их последней встречи. Он все еще стоял у распахнутых настежь дверей с воротничком, галстуком и пиджаком в руках. Придя в себя, он швырнул их на кровать и, раскрыв объятья, кинулся к ней.
– Конечно, конечно рад. Просто ты свалилась как снег на голову, и я все еще не могу прийти в себя, только и всего. Как я мог думать, что ты сюда приедешь?
– Верю, верю. И все же я здесь. Во всяком случае, думаю, что это так. – Она подняла глаза. – Майкл, поцелуй меня, вот тогда я уж точно поверю, что я здесь.
От нее пахло лавандой, он, прижав ее к себе, опять ощутил ее близость, ее восхитительную фигуру в своих объятьях, испытал прежние чувства, неизменно вызывавшие у него волнующее головокружение. Все было так, как и тогда, в их короткие тайные свидания в Лондоне и Дублине. Но в то же время и не совсем. Майкл пока еще не сообразил, в чем состояло это отличие, но в том, что оно было, не сомневался. Бэт прильнула к нему и вздохнула, но не с грустью, а от облегчения. Майкл молчал, ему не хотелось ни о чем спрашивать, ни о чем говорить, лишь молча ласкать это очаровательное тело.
Потом Бэт поднялась с постели.
– Здесь есть ванная? – осведомилась она, кутаясь в тонкое белое покрывало, служившее ему одеялом в эти душные тропические ночи.
Майкл лежал на мокрых от пота простынях совершенно обнаженный, заложив руки за голову, утомленный любовью. Его прежнее беспокойство, вызванное ее внезапным приездом, исчезло, оно растворилось в восторге, дарованном ее любовью. Это ощущение покоя, удовлетворенности было исключительно приятным, очень походило на то, которое он обычно испытывал, вставая из-за стола после очень хорошего обеда, только это было еще приятнее.