– Это я, сестра Евангелина, сеньор Кэррен. Сестра Магдалина вернулась на свое ложе. Мы должны уйти.
Они вышли вместе в заброшенный патио. Впереди, как и по пути сюда, шла монахиня. Кэррен был готов засыпать ее вопросами, но она ни разу не повернулась к нему. Говорить ей в спину было неловко. Когда они вернулись в патио, прилегавшему к главному входу, сестра Евангелина кивнула ему на прощание.
– Я должна вернуться к моим делам, сеньор. Сестра Палома принесет вам кофе и фрукты, чтобы вы могли подкрепиться перед дорогой в Сан-Хуан.
– Ваше Преподобие, не могли бы вы обождать? Я должен у вас кое-что спросить.
– Слушаю.
– До прихода сюда в вашу обитель сестра Магдалина действительно жила у одной старой женщины в ее небольшом приюте и…
– У Долорес, у той, которую прозвали Ла Бруха. Я знаю об этом.
– Я говорил с Долорес, она сказала мне…
Она жестом остановила его.
– Наши судьбы до прихода сюда значения не имеют, сеньор. Монахиня рождается на свет в тот день, когда надевает на себя одеяние. Доброго вам дня, сеньор. Да поможет вам Бог добраться до места.
Она помолчала. Но прежде чем Кэррен что-то сказал, добавила:
– Мне кажется, вам предстоит еще очень долго добираться туда, куда вы наметили попасть, сеньор, я буду молиться за вас.
Кэррен был уже на полпути к Сан-Хуану, когда его внезапно осенило. Реки Вавилона. Они упоминались в 137 псалме. Это были его начальные слова. Это было единственным местом в Библии, которое Майкл был способен вспомнить. Он сохранил это в памяти потому, что псалом содержал в себе строки из фамильного девиза Мендоза: «И если я забуду тебя, Иерусалим, пусть забудет меня десница моя». Он невольно прикоснулся к золотому полумесяцу, висевшему на цепочке v него на шее, ощутив его под рубашкой. Это сообщение, переданное ему Магдалиной, откуда бы оно ни пришло и что бы ни значило, действительно предназначалось ему и только ему.
Лондон
10 часов утра
– Я ожидал, что прибудет лорд Уэстлэйк, – управляющий Английским банком посмотрел сначала на Нормана и на Хаммерсмита, затем его глаза стали блуждать по комнате, словно в поисках неведомо где затаившегося Джемми.
– Моему брату нездоровится, сэр, – объяснил Норман. – Я наделен всеми полномочиями говорить от его имени и от имени банка.
Они находились в Бэйсуотере, в прекрасно обставленном кабинете Джонатана Хаммерсмита. В окна хлестал дождь. Был затоплен камин, и угли весело горели в нем. Хаммерсмит жестом указал Рэнсому на кожаное кресло с высокой спинкой, услужливо пододвинутое к камину, и тот неуклюже втиснул свою фигуру в него.
Рейсом был низкорослым коренастым мужчиной, лет шестидесяти, с редкими светлыми волосами, без намека на седину и неожиданно темными глазами. Бороды он не носил, лишь свисавшие усы и небольшие аккуратные бачки. Он выглядел, как внезапно ожившее существо из пятидесятилетней давности золотого века царствования королевы Виктории. И речь его была викторианской. У Рэнсома была манера говорить резко, он представлял собой почти пародийную картину англичанина среднего класса. Раньше Норман считал его очень забавным, чем-то вроде персонажа из мюзик-холла. Сегодня он уже так не думал.
– Всеми полномочиями, – повторил Рэнсом слова Нормана, нагибаясь к камину и потирая руки. – Да, мне говорили. И это значит разбираться во всей этой заварухе придется вам, мистер Мендоза, как я понимаю.
– Если можно так выразиться.
Хаммерсмит вышел вперед.
– Виски, сэр?
Вопрос был задан для проформы – он уже наливал щедрой рукой янтарный напиток в тяжелый хрустальный бокал с толстым дном.
– Благодарю вас, – Рэнсом взял виски. – Продрог до костей. На улице, как в феврале.
– Странное лето в этом году, – поддержал Хаммерсмит. – То адское пекло, то холод.
– Нормальное английское лето, – заключил Рэнсом. – Ничего странного. Для Англии. – Он повернулся к Норману. – К чему эти рассуждения о погоде? У вас сложности?
Управляющий не говорил, а выпаливал слова, будто стрелял ими.
– Джонатан говорил мне, что эта ситуация точь-в-точь повторяет ситуацию с Барингом несколько лет назад. Так дальше продолжаться не может, Мендоза. Дальше этого терпеть нельзя. В Сити должна осуществляться трезвая, разумная, продуманная политика.
– Да, сэр, понимаю.
Норман вспомнил, что Хаммерсмит был женат на крестнице Рэнсома – в мире финансистов такие детали скрыть было невозможно. Неудивительно, что управляющий Английским банком называл Хаммерсмита по имени. Сам Норман довольно часто встречался с Рэнсомом, но ни один из них не предпринимал каких-либо попыток к сближению.
Мендоза наклонился вперед и со всей искренностью, на которую он был способен, принялся его убеждать:
– Я уверяю вас, что ядро, сердцевина Мендоза – вещь разумная. Просто мы оказались во власти целой цепи непредвиденных обстоятельств и, к тому же, поджимают сроки…
– Непредвиденные обстоятельства – недопустимая вещь. Черт возьми, старина. На вас же лежит ответственность! Она как раз в том и состоит, чтобы уметь предвидеть.
Боже, ну и дурак же! Норман откинулся на спинку и занялся виски, предложенные Хаммерсмитом. Одним глотком он осушил стакан этого ячменного зелья.
Превосходного зелья. Оно его успокоило, помогло снова обрести контроль над языком.
– Скорее даже не непредвиденные обстоятельства, я не совсем точно выразился, а не совсем обычные. Не все в жизни предугадаешь и предусмотришь, даже в банковском деле. Уверен, что вы понимаете, о чем речь.
– Сейчас речь не об этом. Что мы должны делать? Вопрос сейчас в этом. Насколько серьезно положение? Я ведь до сих пор этого не знаю.
Эффект виски улетучился, стоило Норману услышать этот вопрос. У него пересохло во рту.
– Мне кажется, сэр, что мы…
– Пожалуйста, Норман, позвольте мне, – Хаммерсмит взглядом голубых глаз уставился на своего высокого гостя. – У него был вид человека, которого заставили делать что-то крайне неприятное, но он преодолел себя и, наконец, решился. – Может быть, будет лучше, если я внесу ясность?
Норман кивнул и ничего не сказал. Рэнсом смотрел на Хаммерсмита.
– Хорошо, давайте. Насколько серьезно положение?
– Положение серьезное, причем настолько серьезное, что хуже и быть не может.
Представитель Кауттса бросил беглый взгляд на Нормана.
– Прошу меня простить, но я думаю, наверное, нет смысла… Я имею в виду… – Он сделал паузу, чтобы собраться с мыслями. – Если в самое ближайшее время не будет выработан какой-то план спасения, то Мендоза прекратят свою деятельность.
– Прекратят деятельность?
Рэнсом, казалось, был полон решимости довести драму до трагической кульминации.
– Прекратить заниматься торговыми операциями, сэр.
– Вы имеете в виду объявить их банкротом? Неплатежеспособными по всем их обязательствам? – не унимался Рэнсом. – Боже мой, – бормотал Рэнсом, – значит, все в точности так, как в прошлый раз с Барингом.
– Да, сэр.
Норман сидел белый как стена. В нем страх боролся с яростью.
– Я полагаю, вы несколько сгущаете краски, – начал он.
Хаммерсмит остановил его.
– Нет, Норман. Прошу прощения, но вы не правы. У вас между вашим активом и пассивом разрыв в тринадцать миллионов и менее ста тысяч ликвидности. И не думаю, чтобы я преувеличивал степень серьезности этой ситуации.
Рэнсом облокотился о спинку стула, один его палец поглаживал усы. Он пристально смотрел на Нормана взглядом прищуренных глаз.
– А что, если вам не будет оказана помощь? Что, если на этот раз мы и пальцем не пошевелим, чтобы разгрести этот навоз некомпетентности? Скажем, если мы позволим идти всему своим чередом, предоставим все стихии рынка? Что тогда?
– Сэр, вы же не можете…
Этот вскрик отчаяния Хаммерсмита был прерван репликой из уст Нормана.
– Боже милостивый! С полной серьезностью вы предлагаете, чтобы старейший и самый мощный банк в Лондоне просто перестал существовать, от чего, по вашему мнению, худо будет лишь нам, Мендоза. Я так вас понимаю?