В исходе ночи начался ливень. Замкнутый кирпичный забор вокруг обширного сада и длинного желтоватого дома в глубине не пустовал. Владение тонуло во тьме, казалось, что оно дрейфовало, двигалось на подушке с кислородом и мглой к созвездию Секстанта. Цепочка людей на заборе опоясывала периметр, между каждым насчитывалось до пяти не занятых столбов. Они стояли в пижамах, без шляп, ёжились от холода, насквозь промокнув. Если приблизиться, конференция иссякала до одного, но издали, во тьме, белели продолговатые фигуры, особенно жуткие в свете молний.
В 1345-м на стенах Гравенстена так стояли люди Якоба ван Артевельде, в 1410-м близ Грюнвальда пан тевтонцев Ульрих фон Юнгинген расставил в таком порядке рыцарей вокруг шатра, опасаясь нападения Ягелло, в 1501-м Иоганн Тритемий согнал так чернокнижников, в том числе Парацельса и Корнелия Агриппу, для проведения некромантической традиции, оживить Рудольфа Агриколу, в 1598-м Елисей Новоиорданский, наследуя им всем, расположил так заключённых спинами внутрь круга, смешанный состав, стрельцы, монахи, бродяги, крепостные, опричники, для него все они были на одно лицо и шли по одной тяжести: не так косились на его крепость, дитя, приют изгнанников. Он стрелял из арбалета, крутясь с завязанными и налитыми глазами, по совету елисейского держиморды все лежали с начала экзекуции, кричали мнения относительно его способностей попасть хоть во что, двор как колодец, в самом сердце крепости, одна сторона из скал, из тех же валуны с парижской штукатуркой, кое-где и сейчас стояли леса, в них трепетали шипы без оперения, когда добавятся ещё два друг над другом, можно будет попробовать вылезти. Он не пил уже два года, но выглядел всё равно плохо, много что могло повлиять на него безвозвратно. Падающие со стен лошади, вслед за ними инженеры, пробующие крылья, со стенами так или иначе всё было связано, в них замуровывали, сверлили отверстия под картинами, не драпировали ничем, копотью чертили стрелы на винтовых лестницах, в обе стороны, резали световые окна, превращая галерею с односторонним движением в перископ.
В глубине души Н. мечтал быть симпатичным, но не нравился почти никому, по ту сторону оказались даже и собственные его сыновья Атаульф и Севастиан. Зато пожил в трёх веках и нравился Уильяму, хоть тот и давно не навещал его — сильно растолстел. Классический замкнутый старик, пришлось стать таким; чтоб обсудить с кем-то науку — это нет, досуг его уже много лет оставался неотделим от книг. Последние лет сорок он вёл рассеянный образ жизни читателя, изредка предаваясь необязательным занятиям литературой и наукой, не особенно помышляя сочинить что-либо могущее запомниться и немного жалея о потраченных на фарлонги расшаркиваний годах. А философам и людям, думающим, что прочли очень много произведений, это не бывает свойственно. В прошлом, какое, казалось, можно достать рукой, Уильям под его одёргиваниями и с его дополнениями более алхимического и conjecturalis [140] характера подготовил и издал труд под названием De magnete, magneticisque corporibus et de Magno Magnete Tellure [141]. Такая степень участия с точки зрения личных амбиций его устраивала.
Подходил конец Тюдоров, Н. чувствовал это, хотя вообще-то политики чурался. Давно бы уже уехал из Лондона, если бы не упражнения с Уильямом и не здешние приятные гусиные перья, каких не найти ни в одном другом месте большого магнита. Два дня подряд ходил в Сити, смотрел на выезд русского посольства Григория Микулина, прибывшего в Англию уведомить Елизавету о воцарении на российском престоле некоего Бориса Годунова. Что-то такое крутилось, какие-то фрагменты сочинения об интригах русского и английского двора, но в Московии, как он знал, и не было никакого двора.