Лучшее место для всего этого — карданов подвес, ну, который филонов. Стрелка оттуда даёт направление, оно и воспринимается magna cum fide [142], это, конечно, не кишки обезьяны и не Таро, как система символов почти уже уничтожившие институт советников, но всё-таки. Из этого устройства тяжело расплескать, что весьма важно для политиков; важно это и драматургам. В эту же кучу, смотря как развернуть, можно валить и янтарность, всё рано или поздно сводится к линиям, если угодно — способам передачи, и здесь тоже.
Его жилище несло видовую корреляцию кабинету Фавста Замека, его чёрт знает какого дяди, белой завистью ему вторили Раймунд Луллий и Дунс Скот, Уильям Оккам вместе с Аверроэсом и Роберт Килуордби вместе с Уильямом Шекспиром. В стеклянном террариуме свернулся оphiophagus elaps. Та ещё штучка эта ваза, клееная по катетам столь искусно, что тварь трётся о них холкой и, кажется, нежится, это всё связано, как иначе-то? не спроста же тогда все алхимики, а теперь физики и натурфилософы рано или поздно отправляются в путешествие по Европе, торжественно снимают с себя фрезу, с поклоном кладут в нишу у двери, а по возвращении напяливают и живут дальше. Нестор опустил руку, змея, давно бывшая настороже, укусила.
Последним источником, с помощью которого И. инициировал восстановление ненавистной ему фактуры, был дневник русского репортёра прошлого века, славшего в редакцию свои вещицы под псевдонимом Горло жирафа. Он обличал обыденность в основном в Москве, однажды отбыл потолкаться среди провинциалов в Солькурск, где и пропал без вести в 1878-м, но дневник каким-то образом попал в руки понявших его неочевидность.
В том содержалась хронология всех крестовых походов от первого в 1096-м году до похода на Варну в 1443-м, переводы из Линдли Мюррея, схемы миграции визиготов, попытка сковать судьбу ряда фантастических животных, со ссылками на несуществующие книги, большую часть материала приходилось вычитывать под лупой, поры жизни монаха Тецеля, жившего в XV-м веке, и прочее подобное. Каждая запись словно предсказание о нём и его судьбе. Аллюзии зашкаливали, как у Витгенштейна.
Он был не чужд потрафить своей избранности, заносчивый в таких вопросах. Где угадывалась связь, когда всё за всё цепляется — это лучшая философия, считал И., мы же только и делаем, что осмысливаем результаты последней мировой войны, покуда не начинается следующая. В самый раз зауми, поля для открытий и непросчитываемость последствий, в первый черёд влияние через годы.
Этим вечером он пошёл на экскурсию в музей медицинской истории Мюттера. Тот помещался в особняке красного кирпича, где имелось много белого декора, казалось, что непорочности самую малость недостаёт превзойти кровосмесительство. Крыльцо с двумя колоннами, коричневая дверь, он проскользнул с чёрного хода и миновал поворот в выставочный зал. Хорошо ориентируясь, очень скоро он достиг огромного подвала — здание было выстроено на фундаменте другого — с частью запасников и реставрационной лабораторией. Здесь до поры поставили привезённую из Европы конструкцию, что вскоре уезжала в форт Уильям-Генри в Лейк-Джордже.
Всё ещё безупречная кромка, механистичность, это подчёркивало равенство граждан, символично, что её ввели в эпоху террора. Джордж Крукшенк, ну да, только женщины не столь беззубы, а одна так и вовсе сияет, жирондисты идут за фельянов, фельяны за поэтов, термидоры и Suprême Créateur de Toutes Choses [143], которое только и запомнило эту блажь, клятвы в зале для игры в мяч, ну, как там изображается, так чистые ходячие мертвецы, и что ещё им вложили в уста, а она ждёт в уголке, олицетворяя собой неизбежность жатвы, и никто не ведёт речь о запугивании прямым текстом, нагнать страху, всё, как всегда, тоньше, даже, в их случае, лучезарнее, нет, прериаль, плювиаз, это ж надо.
Постелил на дно корзины салфетку, осторожно, чтоб в который раз не вспороло призрака, перевязал узел в доступность из положения лёжа. Проверил желоба, опасаясь перекоса. Рука нащупала узел, его короткое окончание; осмелься, Инесс, это тебе не shoelaces [144].
Над гидростанцией Веморк небеса и верхушка леса с того места, откуда смотрел гауляйтер, казались синими. Он снял телефонную трубку и велел вызвать к нему смотрителя зеркал. Тот явился с большим опозданием, что позволял себе в последнее время, оправдываясь, будто его не отпускают отражения. Он вёл какую-то свою игру, он давно это понял. Гауляйтер смотрел в окно на здание станции, уродовавшее первобытный склон, с уходившими вверх проводами, страшными даже для птиц. Он давно подозревал, что тот жмёт руки с записками партизанам Сопротивления, чему теперь намеревался получить доказательства. Когда смотритель оказался в кабинете, пламя на свечах задрожало и тени, похожие на чьи-то отражения, повело.