— Haben Sie etwas über diese komischen Figuren herausgefunden [145]? — не оборачиваясь, думая, что подпитывается проницательностью от тяжёлой чёрной шторы с искорёженной по форме складки свастикой.
— Nicht viel komischer als manche: Einer ist einfach klein, der andere bloß dick, und Sie sind in diesem Falle ein Abdruck der Phantasmagorie [146], — недовольно ответил смотритель, который, он убеждался в этом всё больше, стал очень много о себе понимать.
— «Hierhin» bedeutet in die Stadt, zur Station oder [147]…
— Oder [148].
— Ich warte [149].
— Der Befehl hieß bei mir hinter den Spiegeln [150].
— Selbst das haben sie gesehen [151]?
— Ich sah sogar, wer den Befehl gegeben hat [152].
— Wer denn [153]?
— Julius’ Herr Opa, er ist ein dünner Lulatsch [154].
— Ich hoffe, diese Ladung geht mit dem Befehl [155].
Он думал, с каким удовольствием в солнечный день направил бы зеркала на гауляйтера. Вдалеке шумел Рьюканфоссен. Гауляйтер взирал на смотрителя и представлял, как принимает в тиски его ворот и с развёрстой глоткой суёт под водопад.
— Wie groß wird die Ladung sein [156]?
— Groß genug. Ich würde Sie bitten, Leute für tägliche Lieferungen zur Station zur Wasserstoffanreicherung bereitzustellen [157].
Гауляйтер ухмыльнулся.
— Wäre es nicht besser, sie in Vemork zu ordnen und dann nach Herzenslust anzureichern [158]?
— Nein. Die Zusammensetzung der Ladung ist so, dass ein ständiger Aufenthalt am Bahnhof den Sicherheitsmaßnahmen nicht entspricht [159].
— Und hinter den Spiegeln werden diese Maßnahmen getroffen [160]?
— Ja [161].
— Ich habe keine Leute [162].
Его люди и впрямь имели ряд каждодневных обязанностей, освобождение от которых, как он думал, не изменит даже ситуации с загрязнением окружающей среды. Он знал, чем те заняты на самом деле, и понимал, что скорее ото льда освободится Доврефьелль, однако обязан был спросить, для правдоподобия.
— Wie auch immer der Gauleiter es mag [163].
— Gibt es etwas vom Widerstand [164]?
— Ich persönlich höre nur von denen [165].
— Ich habe undeutliche Zweifel [166]…
— Nun, neulich haben die Jungs aus schwerem Wasser eine Regenbogenbrücke über die Stadt von einem Hang zum anderen gemacht und antifaschistische daraus geworfen, wenn ich mich so ausdrücken darf (ухмылка, заставившая вспыхнуть гневом), Flugblätter [167].
Спорили на норвежском — бывшие викинги, у них бесстрашие изживалось пропорционально отходу от язычества, — можно ли туда наступать, окажись трап изо льда, а этот из какого-то ядовитого спектра. Когда не вопрос чистой веры, с одной стороны, обнадёживает, а с другой, переводит дилемму в непривычную плоскость, к тому же никаких сопутствующих легенд, тамплиеров и близко нет, жизненно важной загадкой и не пахнет. Оделись к случаю, меха притянуты к телу верёвками, топорщась вокруг рубцов, дети гор, так далеко ушедшие по сноровке во всём этом, что в неглиже уже не смогут даже держать трусцу под горку. Листовки были наголо, рассованы под шкуры, веера в обе руки выхватывались за доли секунды, в случае чего распространить хватит и трети падения, которое им сулилось. Фашики справа и слева, сплошь и рядом, но вместе с тем, если разобраться, давно не видели ни одного. Слишком уж они приземлённые, ну а кого тут винить? экспансия в северных хребтах специфична, держать в ранце белое и смазывать лыжи — недостаточно. Так их отпустили, что от безделья пробовали ещё неосвоенные методы.
Прибившийся к ним русский мальчишка решительно шёл от перелеска, растолкав всех, с разгона проехал по радуге, расставив руки, держа вес на полусогнутой правой ноге, левая выставлена вперёд, мысок сапога пронзал, видимо… молекулы. Ниже, куда не ступала нога партизана и орла, лежал посёлок, война на континенте оказалась для него столь существенна, что находились сомневавшиеся и не мало, у гауляйтера они точно не были eine feste Hand [168], жизнь на разных высотах разобщала, словно папа Римский-азиат. Прокламации полетели ворохом, к концу сходясь едва ли не в точку, утягиваясь в узкую трубку, алхимическую спираль, ложась стопкой, где вертикали в разы ровнее, чем на скалах.
Поставьте рядом с Северным Каспием печать с него же размером, проведите и замкните мысленно круг, дуньте сверху в перевеивание озёрных и речных песков в её каньонах, в отложения хазарского возраста, и вы увидите простор смерти, очередное дикое поле, полынь и тополя, барханы красноватого песка, на который падают звёзды, трупы и навоз. Горы вдали высоки и мертвы, словно взгляд храмовника, сделавшегося мужеложцем. Ветер гонит рябь по барханам, и следы путника оставляют воронки, похожие на эстампы путешествия сатира. Смуглый, манкирующий компасом, весь пропитанный караван-сараем, Х. брёл куда глаза глядят, это не было похоже на путь. Ночью мёрз, днём изнывал от жары. Он не имел ни поклажи, ни меха с водой, шарф на голове растрепался, прилип к вискам. Солнце изжигало клетки и заставляло накопленную за предыдущие дни влагу течь наружу раствором солей. Корка на губах, язык уже не умещался во рту, каждый вдох горячего воздуха делался острым, глаза, направленные на солнце, реагировали всё меньше. Ноги едва переставлялись, с каждым шагом песок всё менее охотно отпускал стопу. Гребень, под ним тень, из неё восходит гребень, сальтация гонит взвесь, после неё обновление, это не детородные органы джиннов, но, раз так, есть смысл идти сюда, их снимать, а потом в них сомневаться. Однажды тут возникнет обычный сухой рельеф, просто оголится, когда весь песок сдует в клепсидры или в море, пробьются астрагал и тамариск, усохнут, расцветут вновь.