— Господин Иеремия, нам, видимо, придётся как-то совладать с этой дырой…
— Видимо, придётся.
— В таком случае…
— Мадам, я не смогу заткнуть её своей задницей.
Артемида не сочла уместным заметить, что она мадемуазель. Обретя ассистента в лице Абдувахоба, согнав пациентов в ещё более тесный круг, те и сами жались друг к другу, безапелляционно откромсав от эпистол, она стащила с одного тулуп, заткнула, сколько хватило стáтей, свела до оторванной форточки. По прошествии часа или около того менялась с Абдувахобом, передавая оба тулупа и шапку, шла греться к пациентам. Иеремия не участвовал, время от времени вскрывая письмо-другое и почитывая при тусклом свете из узких зарешёченных проёмов под сводом. К ночи все сидели, в погоне за компактностью, время от времени подвывая, не утратив и охоту бормотать. А. всякий раз противился и зло смотрел на Иеремию; тот чем дальше, тем меньше обращал внимания на останки их организации. В Туле и Орле имели место короткие остановки, на обеих вагон норовили взять приступом билетёры и иже с ними, по телеграфу им сообщили о карамболе на московском перроне. Первый раз они отбивали ногами совавшиеся головы; в Орле подступились основательнее. Он нехотя слез, как будто заслышав шаги гонителей, пристроился к дыре, вместо головы туда вставился винтовочный ствол, он выхватил, начал палить наружу, не заряжая новых и не перезаряжая, выстрелов около семидесяти, она находила отдохновение в подсчёте. Когда состав тронулся, он вытер винтовку полой сюртука, держа через рукава, выкинул в дырку, сказавши: «оказал посильную», влез на кучу, подмигнул; после Орла поезд останавливался в Солькурске, там встречали доктор и Серафим.
Все стояли в саду, весьма дисциплинированно и стройно, собрались буквально по щелчку, может быть, до сих пор напуганные; и даже не самоубийством одного из них, а тем, насколько серьёзно все это восприняли, и к тому же многие на том или ином этапе видели его, пронзённого стеблями. Вон, в трёх саженях от этого места, рукой подать до останков. У него превалировали ложные убеждения, и кто-то однажды на этом сыграл.
Дождь лил всё сильнее, трава блестела, под крышей между окнами расползлось тёмное пятно, с решётки между колонн свисали капли. С чёрными зонтами их бы вообще приняли за людей настолько серьёзных, что наблюдение здесь предстало в совершенно ином свете, с давлением на обыденные предметы более значительным, нежели это показано в уравнении Максвелла. Вселенский причинно-следственный закон работал в лечебнице лучше силы земного притяжения. Из-за дождя попрятались все птицы. Грунтовая дорога с этой стороны территории, пожалуй что целая улица, шла под уклон, по ней проехало несколько телег. В кустах сидел тот самый человек, который никак не мог оставить их в покое. По ложу каменной дорожки побежал поток, как и из водосточной трубы точно на углу дома. Плетёная садовая мебель в стороне под липой намокла и лоснилась, никто не потрудился снести её в подвал. Некоторые поверхности приобретали вид зеркал, то совершенно серебряные отсюда, то вновь просто мокрые. Дворник в дождевике, с зажжённым фонарём в поднятой руке, наблюдал за церемонией издалека. Было ещё светло. Плетистые розы, вьющиеся по новеньким шпалерам, получали очередной серьёзный и легкопоправимый урон. Водяная пыль кругом кустарников и античных бюстов немного изменяла само зрение через эту завесу. Всё контактировало и звучало непрестанно, дробь среди прохладного ветра, температура воздуха понижалась, земля охлаждалась.