Продолжали ознакомление с перипетиями распространившейся повсеместно активности Наполеона Бонапарта. После обнаружения растерзанного француза и уже забродившего в колодце немца стало ясно — выморочность данного владения непреложна. Слушая это, П. думал, надо ли им знать всё так подробно? и рассеянно озирал ту самую комнату. Ничего особенного, за исключением ковра с мелкой россыпью капелек крови. Дом купил некий алжирец, — солькурской недвижимостью поочерёдно владели бош, галл, казна, где председателем казённой палаты был австрийский еврей, а губернатором — обрусевший поляк, потом шпион-рустамид, — приехавший в город недавно…
Он нашёл его согнувшимся над колодцем на заднем дворе.
— Пошли, думаю, сейчас он объявит.
Кобальт покорно побрёл в дом, дорогой наткнулся на борт телеги с полузакопанными оглоблями, стоявшей на кирпичах посреди его кратчайшего отрезка, тихо выругался и поднял голову, огляделся.
— Туда, за навес.
Он заметил в углу, где забор поворачивал, очерчивая границы сразу трёх владений, перевёрнутую детскую коляску, колёса с ржавыми спицами, разорванный тент на давно заевшей раскладной дуге. Отвернулся, ускорил шаг и вскоре оказался в доме. Скинул шинель в угол, немного постоял у окна, глядя на каменное горло колодца, потом его внимание привлёк квадрат на обоях, не нарисованный, не процарапанный ножом и не ломавший узора, который, однако, он стал ковырять, отрывая треугольники. За слоем бумаги обнаружилась надпись: «хуй». Он продолжил рвать, открывая всё написанное на третьем слое. Покончив с этим, расширившись, прочёл: «Я не просто обезьяна». Вновь на пол полетели продолговатые части, расходившиеся под тянувшими в сторону пальцами как угодно и похожие на клювы пеликанов, детали метронома, следы от вознесения святых и куски, отпавшие от «Тайной вечери» за триста пятьдесят лет. Под вторым оказалось третье откровение. «Важнѣе чемъ рулоны Hakle желанiя». Суки, и тут рекламу пхают, подумал Кобальт. Он уснул под шинелью среди свернувшихся клочков, сделавшись немного счастливее, ведь теперь он знал больше слов и лучше людей, так случается после каждого вобранного текста. Он любил читать или что-нибудь древнее, или техническое.
На город опускалась ночь, люди на Московской ощутили это раньше жителей слобод, а те — раньше обитателей катакомб. Тени разнокалиберных, немонотонных строений и многочисленных шестов и колонн легли чёрным на серое. Большинство покинуло улицы. Пепловый свет, словно поднимавшийся от земли ясный туман, выявлял самые тревожные формы. На первом месте кирпичные столбы с фигурными ореолами, на них тонкие ворота готической ковки. На втором — танцующая мессу страсти пара на Красной площади, застывшая в последнем движении, когда партнёр без головного убора нависает над жертвой в слишком коротком платье. На третьем — две стеклянные банки на окне с раскрытыми шторами, в которых плавало что-то, некогда живое. На четвёртом — оправлявшееся от падения существо на гребне крыши доходного дома на фоне Луны. На пятом — фигура наблюдавшего за безмятежностью солькурской ночи доморощенного мстителя в перекроённом под галицкий плащ рединготе, застывшая в тени крыльца дома губернатора. Звук распространялся повсеместно, но ничто не звучало, это было время тихих приближений, неожиданностей, скоропостижных сюрпризов и визитов, о которых никто заранее не условился.
Продравшись сквозь высохшие заросли осоки, он вынырнул из Стрелецкой слободы напротив Дворянского собрания. Полночь миновала. Думал дойти до пустыря, где Принцип зарезал Горло жирафа, а там как выйдет. Сверху что-то освещало путь, посмотрел — Луна. Он двигался почти бесшумно. Шмыгнул через Красную площадь, подворотней на Флоровскую, дальше по бездорожью, мещанским садам и меж обывательских домов на Мясницкую, до винных цейхгаузов долетел почти призраком. Вот и вход.
Коренные жители губернии придерживались мнения, что их отрыли древние, и при том не кидаясь очертя голову с киркой в штольни. Радиальные тоннели, неизбежно соединённые через крытые галереи, коридоры номеров и лавки с отъезжающими витринами. Они представляли себе немую и суровую сцену, чёрно-белую к тому же, как несколько плечистых людей, рожденных ещё варварами, но за жизнь перековавшихся в отцов-основателей — бородатые лица, сальные волосы до плеч, тесьма в складках лба, спазмы гладкой мускулатуры — входят в слепящую белизной пещеру, в уже очищенный галит, ведут надкусанными репами по стенам, бьют мысками, прыская перед собой ионами хлора, осматриваются с основанием, крутя в голове планы, перспективы, ходы под крепостью плюс поставки родственникам по всей феодальной раздробленности. Да и у себя сколько можно законсервировать, а в такого рода катакомбах застынет и сама жизнь.