Они были на краю Хитрова рынка, на углу Подколокольного и Свиньинского переулков, среди всего белого, вторых ярусов церквей и кирпичных стен с дикой начинкой за собой; людное место, в особенности теперь, когда на рынок привезли котлы с обедом. Отсюда всё шло вверх, концентрация мглы очерчивала пояс для осмеливавшихся войти в эту манную кашу и подстроиться под нездоровую атмосферу. Царство ночлежек, подогревавшихся снизу пламенем каминов со своей мифологией, где с недавних пор обжигался портландцемент. По большей части эти монастыри наполняли бывшие крепостные, получив шесть лет назад свободу, приехавшие искать работы в Москву. Непрестанно шло подселение, много людей находило тут неплохой способ выживания. В переулках, в особенности подле церквей, можно было видеть местную живопись, граффити, исчезавшие и появлявшиеся на вертикалях, белых, на чистых листах окрестности — Ивана III, запомнившего это место как ничем не ограждённое болото; Лукьяна Голосова, широко шагающего ещё в Кулижках; Фёдора Головина, от оседавшего веками тумана парик его приобрёл белые вкрапления и общий сероватый колер; по сию пору действительного тайного советника Свиньина, пытающегося войти в свой дом, откуда всякий раз его отваживал слуга новых хозяев, да к чёрту, сам Николай Захарович нет-нет да выходил прогуляться вокруг площади, — нарисованный углём на белёных стенах, — однако в описываемое время его уже почти никто не узнавал.
Местные — по большей части малограмотные люди, с большим количеством суеверий, не могли отличить сюрреализма от сюръекции. Толпа их собиралась у широкого одноэтажного навеса с печными трубами в торцах, неуверенно и с опаской продавая свои услуги.
Где-то в глубине начали громко бить часы, от первого удара они вздрогнули, в этом месте, кажется, достигнув пика страха. Бой утих, вместо него нещадно начали скрипеть дверцы, и наружу, похоже, один за другим выбирались стражи. Как только кончилось, в бельэтаже что-то начало обваливаться с потолка, почти всякий раз соприкосновение предметов звучало по-иному, либо кто-то подсовывал под один и тот же разные поверхности, либо тамошний пол был составлен из нескольких материалов. С ужасом они переглядывались, думая о возвращении антиквара, но не могли сойти с места. Когда всё обрушилось, оказалось на полу, настала тишина длинною в четыре или пять секунд, после чего стронулась из первоначальной позиции цепочка, звонко и слитно стуча; они всё складывались, на поворотах издавая менее гулкий цокот, на самых крутых изменениях фигуры они производили нечто вроде особого рода поскрипывания, каждая пыталась спрогнозировать фигуру, когда упала последняя кость, всё стихло, снаружи раздался лай, В. посмотрела на подруг и сделала первый неуверенный шаг, разумеется, что-то там в перспективе запускающий. Наверху тут же ответили сдвигом, похожим на ситуацию, когда вышедшие из шкафа люди, стараясь не шуметь, начали ставить костяшки обратно. Доведённая до крайней степени отчаяния, плюнув на всё, она побежала к прилавкам, они было последовали за ней, но звук наверху изменился, теперь казалось, будто они разделились, один, оторвавшись от восстановления домино, отправился и уже приступил к сбору в единое целое частей того, что падало с потолка. Они лихорадочно обшаривали ящики, каждая свой, ни один не был обыскан дважды, находясь на грани умственного исступления. Сбор наверху завершился звоном вставшей на место пружины, раздались тяжёлые неумелые шаги, они замерли в напряжённых позах, это движение, как стало очевидно всем, было направлено по их души. Словом, по состоянию на начало шестьдесят седьмого года можно было смело заключить, что следствием индустриальной революции стал высококачественный звуковой ландшафт, фабрики положили конец единству труда и песни. Они принялись медленно пятиться к двери, та распахнулась навстречу, в проёме возникла долговязая фигура в котелке и длинном, старинного кроя, фраке.
— Подле жральни на куклимплацу. Я там угулук мастырил и этого асмодея сразу приглядел. И штиблеты на нём лаковые, и пиджак, и удавка эта на шее. Всё, как ты, Зодиак, баял. А когда все шамать ломанулись, с навеса, как и было говорено, бочка скатилась и безеннику на весы, а тот в самый раз на тех парашу свою отвешивал. Бадья взлетела, и антихристу, что там крутился, на загривок. Тот в крик, выхватил балалайку, а кому грозить, не знает, а тут этот барабанщик, как по часам поставил ему банку, балалайку себе и ну палить по флюгеру, а на том баран дожидается, в забугорные палестины отправляться. Баран упал, к нему тут же банщик и барабанщик подскочили, будто в засаде сидели, банщик даже умудрился свой барабан под него подставить, но барабанщик ему по баше свинчаткой отвесил, и тот ещё упасть не успел, как барабан себе выхватил. Тут уже и балдох тут как тут, а я его и дожидался. Балдох этого барчука с собой и притащил, боялся в окрестность одного погулять выпустить, а тот как в бут гадженапо оказался, совсем от страха ополоумел, даже за облако перестал держаться, а мне-то это облако и надо. Тут из бочки, которая с навеса скатилась, выскочил фартицер и бежать, ну, балдох, ясное дело, за ним, за ними и антихрист. Я к барчуку, монеткой помахал, камешек у меня в руках сам и оказался. Думал, раз мерцзелёный, то изумруд. А Ябритва эвон бакулит, какой-то акварин. Брешет небось?