Деньги поделили поровну, половину заначив. Если возникнет какая-либо нужда, вызволить товарища из арестного дома, забарабанить академию, утечь из города, исполнить зов забугорных палестин, раздать сламду, откупиться от индукции, вытянуть мокрицын хвост, чтоб хрусты были. Вышло по шесть рублей, один остался не делёным.
В конфекцион они вошли со значением, намереваясь не торговаться и чванливо примерять. Приказчик с перекинутой через плечо тряпичной саженью, которой он превосходно умел душить, сперва отнёсся с недоверием, потом со страхом, угадав по приставшему запаху сырости Хитровку, однако сдержал себя, ожидая, что последует дальше, а к уходу почти успокоился. Полтергейст взял соломенное канотье, остальные по котелку из фетра. Сюртуки, штаны, какие по росту, сорочки чтоб немаркие и штиблеты. Старые полушубки и тулупы решили до времени оставить здесь, пользуясь тем, что погода установилась не морозная. Выйдя на улицу, они сначала не узнали друг друга и стали расходиться в разные места, где могли ждать товарищи, но самый зоркий Пани Моника умудрился всё же узнать своих и объясниться. Собравшись, они поняли, что соваться в вертепы окрестности ныне не с руки и будет возмущение. Им дорога в приличный кабак, с музыкой и певичками. Я. так разошёлся, что нанял извозчика (на лишний рубль), велел катить в хорошее место, где к людям с деньгой питают правильную ксенофобию. Извозчик почтительно кивнул и привёз на Тверской бульвар в новомодный шалман Патрикеева — те же половые в мадаполамовых фартуках, а то и голландского полотна, в шёлковых поясах с заткнутыми лопаточниками для марок, выдававшихся из кассы в количестве, обыкновенно, двадцати пяти рублей. Ресторан Патрикеева для пацанов из окрестности был слишком заковыристый, вроде «Каторги», только без смерти, но, нафорсившись перед извозчиком, идти на попятную и не входить в высокие створы стало уже невозможно — детская эмоция, и не пахнувшая практичностью, которая, казалось бы, выковывалась в такого рода судьбах.
Войдя в залу, они оробели. Над головой висела громадная хрустальная дура, столы и стулья под лаком, с мягкой обивкой, на такой никогда не сиживали, кроме Пани Моники, чей отец имел средства, однако был странноват, и Полтергейста, по иным причинам личного свойства. Подплыл седобородый половой, одарив недобрым взглядом, но всё же клацнув лёгким поклоном, предлагая проследовать за собой.
— Когда выбрать изволите, кликните, — оставляя на столе кожаную книгу.
Меж тем не все столы оказались свободны. За одним сидела чинная пара бугров. Кроме них в зале обедали двое господ разного возраста, вроде отца и сына. Предположительный отец имел строгое лицо, с бакенбардами и подусниками, во всякое время старался посильнее нахмурить линию бровей, что ему не мил антрекот, не мило шампанское, а более всего не мила соль из солонки, которой он часто тряс. Предположительный сын выглядел безразличным, молча писал или рисовал в кожаном гроссбухе, откуда, как заметил сидевший к ним лицом Пани Моника, выпал было свинцовый кастет, но сын ловко подхватил его в воздухе.
Выяснилось отсутствие прихоти и привычки что-либо выбирать в заведениях подобного рода. Если бряешь в обыкновенном трактире, ставят тарелку щей, на второе два калёных яйца и чашку чаю. Ещё и этот том, обёрнутый в кожу с тиснением. Открыть первым сообразил Зодиак. Все привстали со своих мест, приникли и одобрительно зачмокали и засвистели, никому ни за кого не было стыдно, только паре гостей за их государство. Они воззрились на картины в манере chiaroscuro [244] де Латура, где воочию имелось подаваемое. Целый поросёнок на блюде, с кашей, хреном и овощам, разные рыбьи закуски, стерлядь, белуга, осётр, налим, сазан, сом, судак, всё под соусами, маслами и с начинками. Подле каждой записи обрисовывающие главы, которые понимали только Пани Моника и Полтергейст, каждый несколько по-своему. Заставили зачитывать слова против особенно приглянувшихся, и он, немного смущаясь, взяв источник в обе руки, сообщал:
— Селянка из почек по-байдаковски, суп раковый, икра чёрная ачуевская паюсная, каплун жареный, крем из виноградного вина, бланманже из сливок с миндалём.
Выбирали долго, полагая, что тем набивают себе цену. Вышколенный половой утомился ждать, три раза высовывал нос из кухни. Наконец махнули ему. Он всё записал и сказал, что обождать придётся, пока сготовится. Зодиак велел пока нести водку с кислыми яблоками. Он бы успел и раньше, однако в зал вошли новые лица, пришлось и им сбацать церемонию. Первой следовала высокая надменная жаба с горжеткой из лисы, следом три фри, одна одета прилично, другие так себе. Без протекции каланчи к Патрикееву их могли бы и не пустить. Жаба приходилась Пани Монике двоюродной прабабкой, человек с хмурым лицом — тоже родственником, но чрезвычайно дальним, фифе в платье — троюродным дядей, соответственно, кем-то и их патронессе. Если кто-то из означенных сторон что-либо и проведал об этой семейной встрече — может, он на неё и шёл — то не подал виду. В сопровождении полового они скрылись в соседней келье сидеть через кулису с налётчиками.