Корабли, поезда и дилижансы в то время ходили в порты и на станции особенно неединично — кому-то в очередной раз стукнуло в голову развезти по миру ящики с фейерверками. Прекрасно о том осведомлённый, И. выслал из выколотой окрестности ощутительно писем, тексты которых кропали артели переписчиков. Содержание не отличалось кардинальным образом, представляя собой предложение приобрести новейшую модель машины для бега. Подписывалось всё это именем барона Карла Дреза, кроме того, прилагался чертёж помянутого устройства и краткое перечисление его преимуществ. Почти никто из полутора тысяч ферм, плантаций и виноградников предложением не заинтересовался, большинство и не ответило, порадовавшись, что к ним под окна не явился коммивояжёр с самой херовиной в руках.
…на месте каждого убийства или развороченной комнаты лежало коммерческое предложение, на сей раз посвящённое не велосипеду, а гренадёрской, в предложении она обозначалась «промышленной», мясорубке. В окрестностях нескольких ферм возникли такие, по преимуществу в лесу, но не в чаще, с расчётом на скорое обнаружение, со следами деятельности. Владыки подворий, — задействована была почти вся Европа и северные королевства, где во множестве выпасали коров, — впечатлились демонстрацией, к тому же в газетах прошла череда публикаций относительно убийств и промышленных мясорубок, где поминался покойный Дрез и перечислялись его достижения на ниве конструирования.
В плуге две лошади никогда одной масти. Земля — уже сам не помнит, владеет или арендует. Во втором случае существен ряд биографий глубиной в триста лет, тяжких обид и братаний, женитьб живодавом, замятых убийств, издевательств над слабоумными детьми, наиболее раннее развитие подобного. Ведь там, где колонизаторы захватили у коренных жителей — самые крепкие традиции кормиться от земли, максимум сдать сарай подле озера для ледника. Сплошь кубы его, плужные снегоочистители, и, главное и самое жуткое: он нарастает, точно как хозяйство, правит бал, даже когда в упадке. Последствия всегда следуют хвостом, с годичной задержкой, под ступнями, жадными до травяного полога, засеянное поле, а сзади через луг бегут прорвавшиеся кредиторы, страховая компания подмухлевала в договоре только вид засухи, а он стоит с незаряженным ружьём, непоколебимый — зная, что земля прокормит.
Фермерам, лишившимся работников, было предложено забрать установленные поблизости махины; прочим — ждать запчастей. Оплата по получении. Первые волнения начались, когда оставленные в лесах и полях образцы изъяла полиция, а хозяйственники, многие весьма крепкие, стояли на своём. Их мясорубки есть их мясорубки. Зачастую в их распоряжении имелся больший человеческий ресурс, чем в захолустных полицейских ведомствах и околотках, с этим яростным возмущением приходилось считаться. По второй половине, дожидавшихся поступления мясорубок и готовивших деньги для оплаты, разнёсся веский слух, что детали давно поступили, но задержаны таможней и прочими безалаберными чиновниками; половина желает взятку, а другая глупа и объята бюрократическим пламенем. В тех местах началась волна, в то время как он сделал третью рассылку. Суть послания им не мог растолковать никто, кроме подписи, оказавшейся настоящим бичом для адресатов (Карл Дрез). Почти все приняли это за угрозу, а некоторые придали ей характер принуждения немедленно принять на баланс уже поставленные мясорубки и перечислить плату. Они чувствовали себя церковными мальчиками-хористами против епископа, самыми широкими на свете шляпками против управляемого неподдельным интеллектом гвоздодёра.
Жёлтый дощатый дом на пригорке, на ленточном фундаменте, приземистый, в один этаж, открыт всем ветрам. Флаг департамента и национальный висели так же глухо, как и сшибали с ног новости в их округе. На окнах занавески, их шила жена прошлого начальника. Он сам коротал дни в отставке, но приходил посидеть перед жандармерией, поболтать с ребятами. Цепочка убийств и похищений взбудоражила распорядок, вызвала энтузиазм, тень былых лет, когда всё шло не так уныло, когда он обедал с аппетитом по три часа на трапезу, мазал ночью гусиную печень на хлеб и умиротворённо засыпал. Иногда его привлекали третейским судьёй. В серьёзных делах нынешний начальник, его двоюродный племянник, решал сам. Вот он идёт в горку, раскраснелся, воротничок перекосился, фуражка на затылке. В окнах участка лица жандармов, за ними тот самый посетитель в глубине, раскачивается на стуле и делает вид, что спокоен. Намеренно явился в фермерском платье, в росчерках травы и грязи, на подошвах навоз. Человек от земли, не маклер, не перекупщик наделов, трудяга, каких свет не видывал, хочет всё решить по-свойски, да что там, уже решил. Он влетел, схватил его за грудки и в одном неостановимом движении припёр к стенке между картотечных ящиков, сдвинув их. Стал называть барахлом, mon tabarnac [261], грозил разным. А тот был хитёр, не сопротивлялся и всё сносил. Он снаружи также пока не видел, чем преемник мог бы повлиять; он раззадорился и в конце пообещал, оттолкнувшись от него и бросив воротник, что засадит его старшего через управление в Орлеане, если мясорубки не будет на заднем дворе участка к закату.