— Внесите это в протокол, — в свод подвала. — Случалось ли вам участвовать в аукционах?
— Опять риторика, поскольку мне совершенно точно известно, что я арестован из-за аукциона.
— Вам приходилось устраивать аукционы?
— Доводилось и устраивать.
— Где вы обыкновенно устраивали их?
— Послушайте, не надо подводить меня под то, чего я не совершал. Я устраивал только один аукцион. И проводил я его в каком-то доме, что сдавался тогда под подобные нужды.
— Что выставлялось на торги?
— Ха, в том-то и была его суть, что никто толком не мог сказать, что именно он покупает.
— Прошу объяснить.
— Заявляю, что это объяснить невозможно.
— Заявляю, что религиозный философ должен уметь объяснить что угодно.
— Занесите в протокол эту инсинуацию, — крикнул Влияние в свод подвала.
— Не заносить эту инсинуацию в протокол.
— Сколько книг вы издали в прошлом году?
— Три.
— Почему именно столько?
— Малые мощности типографии, нежелание народа к чтению, неграмотность большинства и прочее подобное. Весь огнь в журналах.
— Вы считаете, что добросовестно относитесь к своим обязанностям издателя?
— Разумеется.
— Кого вы считаете лучшим сочинителем, Николая Чернышевского или Александра Островского?
— С моей стороны некорректно было бы давать ответ на этот вопрос.
— Я не из литературного обозрения и не из Чертковской библиотеки.
— Всё равно некорректно, именно по причине моего ответа на ваш первый вопрос.
— То есть вы отказываетесь показать нам на требуемое?
— Смотря чем мне это грозит.
— Как самый минимум тем, что сей отказ будет занесён в протокол, а я как человек имеющий причастность ко многим протоколам советовал бы вам относиться к ним как к чему-то самому серьёзному в вашей жизни. Попасть в протокол — всё равно что попасть в формуляр третьего отделения восемнадцатой экспедиции.
— В таком случае я заявлю третьего в ваш список и скажу, что лучшим почитаю Николая Лескова, а Чернышевского и Островского уже за ним.
— Сколько книг Лескова вы издали в шестьдесят четвёртом году?
— Помилуй Господи, да он и написал-то в оном только одну.
— Её именование, быстро.
— «Леди Макбет нашего уезда».
— А «Житие одной бабы»?
— Его он написал в шестьдесят третьем и уже опубликовал в «Библиотеке для чтения».
— «Библиотека для чтения» — это журнал? так или нет? быстро.
— Это журнал.
— Значит, вы полагаете, что издания сочинения в выпусках журнала достаточно и публиковать его отдельной книгой не нужно?
— Да с этим Лесковым вообще ничего не поймёшь, он всё переписывает и переназывает.
— Отвечай на вопрос, каналья.
— Хотелось бы знать, как быстро мне отвечать, ибо дать разъяснения на этот вопрос быстро не выйдет.
— Отвечайте быстро, вы, негодяй.
— Нет.
— Внести в протокол, — взревел он. — Со сколькими лавками вы содержите договоры? Состоят ли с вами в родстве переводчики с английского? Как часто вы стираете пыль с печатного станка? Сколь строго вы надзираете за теми из редакторов и правильщиков, которые нерадивы и тупоумны? Достаточно ли вы подаёте на бедность ксилографам? Сколько у вас есть инкунабул, и сколькие из них были вами украдены в широком смысле этого слова? Всякую ли литеру на станках вы чтите и проговариваете? Ставите ли вы свечу в храме эстампажу? Надеетесь ли вы на изобретение линогравюры? Бросаете ли вы кость критикам? Участвуете ли вы в меценатстве писательских грантов? Заведено ли у вас еженедельное чаепитие с разъездными книготорговцами? Отлиты ли у вас в бронзе бюсты Новикова и Смирдина? Отлиты ли у вас в гипсе бюсты Новикова и Смирдина?
Тщательно выверенный остров педимента среди леса и гор в пяти тысячах вёрст от Москвы в сторону Китая. Через небо видно стратосферу со всеми её особенностями, лес вокруг грозит однажды сжаться и вытянуться так, что ни одна птица не найдёт взглядом арестантов. Начальник тюрьмы усыхает от нервических переживаний, боится ходить в рудники. В те посменно гоняют всех каторжников добывать свинец и серебро.
Подобно ключевым условиям равновесия, объяснимая и явная сила принуждает людей вечно стремиться к собственному благоденствию. Ей сложно противостоять, потому-то все разноплановые, разного удельного веса деяния вытекают из этой уже, кажется, необходимости, никак не меньше. Но в чём же дело, отчего не все процветают? Законы, ответ — законы, они трудноописуемы, ничто не может быть их выше. Они ловко скроены и подбирают альтернативу будущего на любой, казалось бы, логически обоснованный и эффективный шаг, наикратчайшим путём приближающий удовлетворение, топку центра удовольствий. Издревле ассоциации широко известны и крепко связаны парами, каждая из составляющих которых тем и универсальна, что любой субъект хартии способен интерпретировать её в зависимости от того, что пришло ему на ум, какого рода предприятие ему вступило вскормить. Законы никогда не боялись времени, более того, с определённых пор само время стали воспринимать как нечто в подчинённом положении. Вот так мечта превратилась в количественную оценку интересов, а любование красотами природы — в семиотику.