[291] Терновых венцах (лат.).
[290] Вещь в себе (нем.).
[289] Зд.: повар постольку-поскольку (нем.).
[288] Превосходство (нем.).
[287] Человечность (нем.).
[286] Городскими стенами (нем.).
[285] Сказания (нем.).
[299] Зд.: самых высокоразвитых (лат.).
[298] От рассвета до заката (лат.).
[297] Самый бестолковый (лат.).
[296] Начало мира (лат.).
[295] Моя куколка (фр.).
[294] Подведение итогов (лат.).
[293] Одна бритва (лат.).
[292] Именованием (лат.).
Глава шестнадцатая
Принцип
Хор так и эдак примеривался к новой балладе, не принимая как должное ничто. Они видели в ней потенциал наконец дать им возможность выполнять роль общественного мнения. В итоге получилось под «Гимн Никале» в аранжировке Ференца Листа в аранжировке их дирижёра Дибича-Зольца, но не такой, как стрела Веймарской школы, то есть не ориентированной на оркестровое музицирование, намеренно далёкой от него, всегда в хорошем расположении — расцвет концертного пианизма.
Нету дела до балетов, фуг и кавер-выступлений,
Не от них осталось ложе в дне пружинного матраса.
Это псевдокульты любят, чтоб стояли на коленях,
Боги любят марш по стягам и сидеть на унитазах.
Это псевдокультам в точку апологии и слава,
В точку им витать по текстам и в израненных сердцах.
Боги любят лязг затворов, боги, как и боги, правы,
Когда всех живущих на хуй посылают на словах.
Псевдокульты, как проснутся, всё равно ещё зевают,
Смотрят вниз, и там как будто по всем признакам война,
Знает этот, знает этот и Иисус, понятно, знает,
Что сия блажная сучка встала рано не одна.
Что на севере и юге, даже в областях искусства,
Даже в головах влюблённых на свиданье допоздна,
Повторяются доктрины, порой с слишком большим чувством,
Что, давно уже начавшись, не кончается она.
Безнадёжны псевдокульты, третья степень астении,
Невозможность осознанья иррациональных чисел,
Есть, пожалуй, сила веры, ну и есть ещё стихии,
Что в той мере, как и похоть, отражают общий смысл.
И богам, и псевдокультам сообщают друг о друге,
Пишут письма, травят воды, даже взламывают двери,
Повторять уже устали и враги, и как бы слуги,
Только жертвы их напрасны, ведь ни те, ни те не верят.
К концу лица солистов исполнены пониманием и счастьем, они как будто хотят заразить этими двумя константами слушателей, прибывающих на концерты из разных концов мира, поскольку гастроли с некоторых пор невозможны. После одного такого, стоя под мокрым снегом, тем самым, из той же партии, что часом ранее парализовал доставку плёнок для торгового дома в образе товарищества на вере под фирмою «А. Ханжонковъ и Ко», созданного с целью производства торговли кинематографическими лентами, волшебными фонарями, туманными картинами, различными машинами и приборами и другими товарами для фабрикации всех этих предметов, случайно и, можно сказать, в эпицентре фабрикации этих предметов, они пристально разглядывали друг друга, лица обоих были исполнены пониманием, но не счастьем. Волны разбегались в первобытном общем море, рельсы сворачивались в кудряшки, экипажи были едины в поимке стези с обозами в — тут ничего нельзя поделать — Гамбург, Стокгольм, Копенгаген, Тебриз, Христианию, Аалезунд, Каракас, Архангельск, Псков, Гавану, Вашингтон, Аграм, Белград, а они стояли под снегом.
— А если в светопреставление, готовящееся теми, кому мы пожимаем запястья при встрече, войдёт принц, настоящий, капризный, аж скулы сводит, голубая кровь…
— Принц — это, конечно, перспектива, это перспектива, кто здесь спорит, но вот нету ли просто аутентичного?
Это не первое недопонимание, по правде сказать, ближе к концу между ними возникла едва ли не стена, может, он даже искал ему замену, может, проверял, может, вообще оказался на излёте, пропитывался безразличием к делу, а если уже и такое не вдохновляло, то он либо появился на свет для иного, и тогда точно существует никому не известная тайна рождения, либо ничего не способен доводить до конца. Всё чаще не являлся на встречи, хотя раньше он находил его, куда ни пойди — у дома Гофмана, на задах кафедрального собора, у статуи Ганса Загана, ну или у ратуши, у закладки Канта, в одном из трамваев, курсирующих по Кнайпхофской Длинной, на быке Медового моста, в Верхнем саду Королевского замка. Тогда он тащился на пирс и сидел, свесив ноги, глядя на Прегель и представляя раскинувшуюся неподалёку Балтику, соотнося свою и её мощь, исходя не только из размера либо веса, но и кто что делает для жизни. Наверняка история её становления — длинный, словно сложенное вместе время боязни темноты всего человечества, список слов, которые произносились на этих берегах и внутри их то и дело изменяющейся черты ещё со времён ледникового озера, не обязательно в хронологическом порядке — была преисполнена импровизации высших сил и стечений обстоятельств похлеще двух расширяющихся в бесконечность треугольников из зенитных дуг, стоящих за любой встречей двух незнакомых людей, и смертельно необходимых всем карт систем проливов и эстуариев. Вот Прегель, один из поставщиков тамошних вод, размыватель соли, какое-то, если вдуматься, мировое поветрие по прекращению деятельности соли, эти солонки в заведениях и приличных домах, этот круговорот с поверхности четырех океанов в атмосферу, пускание крови, низкое качество жизни подавляющего большинства, вынуждающее попотеть… Ну а море это, пожалуй что, не так безгрешно, уж точно похуже него, то есть он в сравнении с ним сущий агнец, особенно после того, как помиловал всю лечебницу разом. Дерьмо, дерьмо, дерьмо, — такое примерно венчало его рассуждение, — Павел Карагеоргиевич, блядь, Павел, хуев студентик из Оксфорда, ничего в жизни не повидавший, ну давай, вперёд, педик, брандашмыг, вафля.