фЭ1: Предложил бы взыскать с птицы её клюв, это обойдётся дешевле.
ДМ1: С цеппелина ферменных шпангоутов.
Все ждут пояснения, однако он молчит.
ФБ1: Возможно, вы сумели понять больше…
ДМ1 (перебивая): Возможно.
РС1: Я понял только, что у них высокие покровители.
МЦ1 (усмехаясь): Не вывод, а мешок золота.
ФБ1: И не говорите потом, что Брокгауз бледен и женоподобен.
ДМ1: Всем уже осточертели эти книксены, напрасное интригование и неизвестность.
МЦ1: Из ваших слов я заключаю, что неизвестность не напрасная.
ДМ1: Вы можете делать какие вам угодно ложные заключения.
ФБ1: …и издавать собрание, сколько пожелаем.
ДМ1: Более тем, что эти-то все летят.
ФБ1: Нет, ну Гоголь-то, положим, в своём праве, Гоголь пусть летит. Но на что там, скажите на милость, этот пфальцграф Биркенфельдский?
фЭ1: Пфальцграф втёрся, это несомненно.
ФФ (из заднего ряда): Эти звуки, прекрасно, а капелла, но в такт,
Пока в доках на верфи тушили пожар,
Через улицу двое подписали контракт
И последний из них изобрёл новый жанр.
КХ1: А вот это уже любопытно, герр Фейербах, запишите, а вы продолжайте, прошу вас.
МАШ1: Да зачем? Это же для нас как Библия.
КХ1: Это ещё интересней, так значит, не как Библия это только для меня? Герр Фейербах!
КХ1: Вы будете продолжать или нет? Да какой вы филид после этого! Нет, нам точно нужно было брать с собой гойдела Аморгина, а то из этого придётся всё тянуть по строчке.
МАШ1: Его нет в списках.
ДВ1: Давайте уж то, что касается списков, оставим на моё усмотрение.
Не все понимают, какие могут быть предпосылки к этому, но она-то, плод отмены Нантского эдикта, вдова и информатор, сама оных джаггернаут и доказательная база…
Идёт дождь, она смотрит в окно, как капли бьют в капустные листы, пальцы наощупь и очень быстро заплетают косу младшей дочери. Грустно, видимо, она самую малость не дотянула до перелома в своей духовной жизни, для чего имела всё. Сад сразу за стеклом растекался, делался податлив любой силе, как оживлённый портал начинает пропускать объекты, так и он оставит нанесённые на поверхность следы, даже такие невесомые, как у её Бригитты. Кочаны созревали пентаграммой, как и были посажены, каждое семя с расчётом опущено в равностороннюю лунку, по линейке и рисунку из книги, здесь она не символизировала движение планет; и удобрять, и окучивать плоды можно только снаружи, пестовать звёздчатую форму, не нарушая её границ. Так всё вырастает в четыре раза быстрее. По три урожая за сезон без всяких хрустальных дворцов и систем свинцовых переплётов, только успевай сечь корневища. Всё чаще мерещились карлики с лицами знакомых, это её не вовсе не заботило. Объясняла себе спецификой умственной деятельности, которую она продолжала уже довольно долго, но, когда явился человек из будущего, далёкий от любых фигур из тех, что она знала, речь уже не шла о мутации либо катаклизме её личности.
Павел прохаживался по подземелью, мрачному, как он и предвкушал. В разгаре был салон скульптур, что скрадывали мрак из ниш, где-то в Ковентри. Здесь предъявлялись определённые требования к искусству, а уж как его демонстрировать — и подавно. Формирование их шло частью на пресыщенности, частью на изврате, частью на широком кругозоре. Рабство — наиболее приближённое разночтение, тем более в текущих условиях отказа от него везде. Ну, раз уж выставка должна оставлять память, а это у богатых и развращённых только через эмпирический путь, то отчего бы и не забить подземный ход от замка к гроту с подводной лодкой личного пользования, экипаж которой после каждого похода вырезался, невольниками в масле, угнетёнными тем больше, ведь это они те самые прохожие в сюртуках и шляпах с поверхности, попавшие в трудные ситуации, задолжавшие кредиторам или с голодными детьми на попечении. Размороженный проект живых манекенов, в ярком свете люстр со множеством свечей из сала, масла и шерстяного жира с шерстомоен и суконных фабрик, отсутствие претензий в случае игры с гениталиями, согласие на татуировки на любом месте, чью натуральность, возможно, захотят проверить рашпилем. Безмолвие, отрешённость от человеческого начала, так просто не будет, выставка стремится к совершенству. Вживление серебряных нитей в суставы, зашитый рот, отрезанные веки, гейзер самозабвения и счастья в глазах, помалу мертвеющих. Куратор мог по одному взгляду на любого посетителя определить, какими чувствами он сейчас придавлен.
Цепочка следов доходила до окраины пустыря, где когда-то мочился, качаясь от выпитого, Фридрих Великий.