Вчетвером они сели на лавку на берегу пруда.
— Мотайте на ус, пока я добрая, — поправив шерстяной шарф и воротник клетчатого пальто, выставив побольше напротив щёк. — Не XIX-е столетие, как могло бы показаться, хотя что, в сущности, можно знать о XIX-м веке? Разве только то, что там даже в опиумных курильнях и доходных домах не существовало устойчивого словосочетания «куча дерьма», оттого, вероятно, что не было и самих куч, в противном случае едва ли можно предположить, чем руководствовались Балакирев и Стасов.
— Я это должен намотать?
Девочка покосилась на Костюковского, тот постучал ему по шапке сверху.
— Ну так вот. Само собой, белизна молока уже побивала белизну снега со стоп первого альпиниста, когда этот ваш Готфрид, ось жизни приключения, в 1367-м уединился с какой-нибудь там ваганткой, забрал себе появившееся в срок дитя, сам его приняв, назвал донельзя оригинально, Карлом, и потомки его живут, а в их пошибе это значит воюют в духе евгенической ретардации, по сию пору; эти шестьсот пятьдесят лет они тоже на что-то такое влияли и что-то эдакое делали, порой довольного головожопно.
— Не выражайся, Алиса, ты ещё не в том возрасте, — сказал Морис, но как-то дежурно.
— Однако речь о том, что только с определённого этапа эти смётанные эпизодики безотчётно смогли влиять на комплексность мира и сынов земли, то есть заселённые участки под прицелом у сил природы, на политику под себя и чьи-то там обывательские жизни. Когда их накопилось достаточно, скажем так. Тесто взошло. Одни из самых тонкочувствующих сейчас к прогнозу на сей счёт только приблизились. Я права?
— Да, — ещё более дежурно.
— Да. Начиналось всё с того, что, скорее всего, и являлось первым отголоском, шёпотом льва, поглядевшего в озеро, возникшим немного раньше, когда Никита Хрущёв, первый секретарь ЦК, 25 января на двадцатом съезде той знаменитой партии, делая вид, что сквозь зубы, зачитал тикающий громче его самого доклад, направленный, как голова шпиона в деревянную бадью, на всесоюзную акрибофобию культа личности Иосифа Сталина, настоящая фамилия Джугашвили, что усвистал в бездну за три года до того. Прозвучало весьма впечатляюще. Ежовщина, «Мингрельское дело» Джозефины Тэй, управление фронтами по глобусу, слыхали о таком, надеюсь?
— По-моему что-то такое писали в «Правде», — ответил Л.Г., не дыша.
— Да, так вот, из одних этих презумпций мог бы выйти если не прекрасный, расцветающий для каждого следующего поколения девиз, то крепкий замес для двух-трёх заседаний Союза писателей. Но вышли советско-китайские контры. Мао Цзэдуну, видите ли, не понравилось, что СССР хотел мирно сосуществовать с клоачным капитализмом, невольно задумываясь, ты посмотри-ка, а в этом что-то есть. Ни много ни мало был обломан Экскалибур Человека-из-мавзолея, через Хабаровск Москва словно выпускала в нос Пекину газы ревизионизма, что могли принять за здравомыслие, а, следовательно, и культурную революцию. Словом, невеликая советско-китайская распря и великая война идей. Однако главные герои, созидатели осязаемого мира, к тому времени уже не существовали в общепринятом смысле, не улавливали этих веяний без радиоантенн, идущих прямо из частей тела, и всё было пущено на самотёк, на интериоризацию.
Она сидела на одной стороне качелей, он на другой, её малый вес компенсировали оба сценариста, движение не должно прекращаться, оно, в отличие от одного и того же гомогенного пространства, разнородно и не сводимо само к себе. Вверху оказывалась девочка или внизу, она неотрывно смотрела ему в глаза, почти не моргая, её школьный ранец фиксировался боковым зрением, как кровавая клякса на снегу.