— Не сомневаюсь. Это же вертопрах, комментатор, кропач. Вы верно поступили, когда отказались плясать под его дудку, просто один раз манкировав встречей. Я ведь правильно заключил, вы ему отказали или просто не нашли шахту и теперь ищете в этой окрестности?
— Да, нет, нет.
Он, второе я, первый рупор, второй мститель, первый буйный, второй бьющий за вечность после Мимира, второй из конгресса, первый на Луне, весь этот сборный прототип, целиком, никак по-иному не действовавший, вязался тут ко всему и ещё будет вязаться, в тексте, высасывая из того негативчик, после этого и в жизни, уже стала безразлична и карцинома, что ходит как уточка, что трость прилипла к бородавке на холме Венеры на липовый мёд с радием, можно не держать пальцами, просвещение, с каким имелась попытка отождествиться, будет пронесено достойно, от арестного дома до Херсонских ворот, от Оскола до Рыльска; голь перекатная ещё не такие находила себе противовесы объяснения, собственно, того, что они летели вперёд, имелось время подумать, но не возможность записать, чтоб развиваться дальше, в чём-то замкнутый круг или обречённая на обрывки воспоминаний прямая философии, вот, допустим, на предположительной первой странице он говорит, что посвящение — это всегда признание, сидит у окна, устраивает телеса как можно ближе к последним серым всплескам, ведь теперь зима, неохота тащиться за канделябром, да боже мой, он может комментировать с закрытыми глазами, раз уж на то пошло, прям так и пляшут перед внутренним взором знаки со шлейфом огня, он словно говорит Богу, обрати на меня своё внимание, чем я хуже сверххолёных ногтей, в каких видно лики врагов, крутящиеся, как антропоморфные маски на колесе фортуны, все тонусы потом сойдутся на тебе, и да, я смею тебе «тыкать». Ван Зольц стар и изъязвлён изнутри много, ему не жалко уже никого из прямоходящих и тонкочувствующих, снег хрустит под валенками, плетётся за дрогами, не выходя за пределы колеи, надо комментировать, за день напридумывал колкостей, теперь бы не позабыть; Солькурск хочет его исторгнуть, уже ищут, наверняка, проклинают, эх, попомните ещё Ван Зольца, в виде всего, но только не текста на бумаге, это ж надо, wow, куда роют.
— Всё, теперь я точно разочаровался. Вот спасибо.
— Не стоит. Идите себе.
В центре луга на заднем дворе из земли торчали деревянные колья с прикрученными верёвочными петлями. А. взял полную лейку, полил площадку между ними, присыпал опилками и лёг. Заплёл ноги, левую руку, растягиваясь; наконец он был готов.
Бамбук впивался, преодолевал, прорывался в силу заложенной в нём природы. Мучение длилось более трёх суток, в течение которых, когда он уже оторвался от земли, пришёл Циолковский. Он долго собирал стальную стремянку с тросами и противовесами, чтоб оказаться поверх одного из стеблей, растущего из него, он сам его выбрал при помощи определённого метода. Там, на высоте, приходилось работать очень быстро, пока чаша в торце стебля ещё не ушла безвозвратно. Прикрепил утяжелитель, это несколько облегчило задачу. Арчибальд страдал в обрамлении колючей проволоки, молотков, трубок, клещей, латунных конструкций, отчасти оплетённый ими.
К концу второго дня сквозь рощу на поляну вышел Толя, остановился на краю. Угасающим взглядом он различил его и помотал головой, во рту перекатывалась кровь, под затылком немедленно оказался двухдюймовый болт. Кажется, он понял и скрылся из виду, пятясь, не переставая смотреть.
Глава десятая. Лучшее в Лондоне — это Париж
Кучер в окровавленном сером платке на нижней половине лица перед столкновением зажмурился и отвернулся, кони заржали от боли, почувствовали разбитые губы, между глазами и шорами вспыхнул жар. Он погнал вдаль по ночной дороге с тёмными вымостками, система рессорного подвешивания оказалась на грани, но встала на место, окутанные просачивающимся паром поршни и потрескавшиеся счётчики исчезли во тьме. Укрываясь в ведьмином верещатнике у забора, карету провожал взглядом унылого вида молодой человек в рединготе и котелке.
— Пора, — отрубив тем самым рассвет, очертив, когда всё сдвинулось, стало развиваться в двух, на сей раз, плоскостях, запустив такое мозаичное дежавю, тесно связанное с генами.
Он торопливо метнулся по улице, вдоль каменного забора, не глядя по сторонам, выцеливая исторический центр на вершине горы. Накрапывал дождь, по земле стелилась световая вуаль, не весомей шифровального кода. Когда он достиг окраины, всё посерело, ранние прохожие вышли во внешний Солькурск. По бокам потянулись сперва прижатые дачи, после в два этажа и на несколько квартир, завязались подворотни. За одним из заборов глухо зарычала собака, предупреждая, что она начеку и ещё не дочитала страницу. В начале Флоровской он повернул вправо и скрылся в арке, превосходно ориентируясь в них и всегда сокращая дорогу через ту или иную. Появился запах кислятины, он тихо скользил мимо сараев, сырых саженей осиновых дров, скатов погребов, покосившихся бельевых столбов, щербатых скамеек и настилов вдоль вторых этажей.