Наконец выехали, спустились по Московской, спустились и поднялись по Херсонской, потом спустились среди убогонького предместья, всё ехали, он уже стал опасаться, что пропустили поворот.
Они поехали по расплывавшемуся от слёз крестьян и мещан Солькурску прочь от центра в восточную часть. Такие судьбы в этом городе, кажется, были вовсе не в диковинку. Порог как у всех, какая-нибудь война, сломанная в данный конкретный момент жизнь; корысть обыкновенно потому и зашкаливала, ведь наперсник рока вынужден начинать всё с начала, урывать у провидения своё; а кончалось всё плохо, надо же чувствовать это, импульсивный ток, заряжающий всякий поступок основанием, да Господь Всемогущий, он раскидывал под перевёрнутые поверхности точёные такие доски, метасёрфы, с них все и наёбывались на каждом шагу. Вот этот ход, одушевить какую-нибудь вещь и тем подстегнуть общую метафоричность, но тут яма, урина на голову, замкнутый круг пенитенциара, морально, жизненно, проза в прозе в прозе… вот когда бывавшему проездом сочинителю все женщины в городе кажутся некрасивыми, вот это хоррор.
Спустя минут сорок остановились перед зданием в романском духе в глубине сада. Все эти трифории, фальшивые арки, парадизы и эмпоры. Ятреба Иуды покосился на дом, стоявший против их одноэтажного, как раз такой — большой серединный корабль, четыре по бокам.
Признаться на прахе курантельщиков, тогда он испытал волнение, и нешуточное. Эти упоминания про храбрость и крепкие нервы теперь представились ему недобрыми знаками, предзнаменованиями, словно появление покровителя моряков в католицизме. Кажется, дело было в самом предмете, который он, втёршись в доверие, собирался предать.
Свет в передней от двух масляных ламп, привешенных на крюки. Окна задрапированы алым бархатом, лакированная лестница взмётывалась в бельэтаж, но они вошли в другую дверь, приведшую в небольшую залу с деревянными панелями по стенам, рядами стульев, многие из которых уже заняли разночинцы и благородные, и верёвочной петлёй, свисавшей с балки; она напоминала ведущего вечера и, по сути, чем-то подобным и являлась.
— Это ничтожество со своей дамой сердца не могут быть уличены.
— Не приглашали, врут что приглашали, а сами и не думали, — вторил Натан тонким голосом.
— Пьеса написана и летает не хуже, чем костюмерши перед Щепкиным.
Вошла Артемида, и он, пугливо вжав голову, тут же метнулся на стул. Сопроводив его презрительным взглядом, Берне остался на прежнем месте.
— Давай, давай, уматывай.
— И не подумаю, мамаша.
— Ты ещё не знаешь, что я умею.
— Подтверждение телефонистки со станции, договор, счёт по оплате гастроли, точное именование хора, чьего имени оркестр и рекомендации дирижёра. Кроме того, объявите нам этот день и не медля, мамаша.
— Там тебя доктор вызывает.
— Меня? Опять?
— Насколько я знаю, он не вызывал тебя в Солькурске ещё ни разу. Кстати, у нас по улицам водят слона, можете взглянуть сами.
Натан встал и, будто зачарованный её неотрывным месмерическим взглядом — женщина в белом халате, фраунгоферова прямая сквозь пустоту, которая, если выбить перину, высветит пыль, на другом конце он, будто кем-то пережёванный — не бросившись к окну, то есть вовсе не заинтересовавшись, сколь бы сильно ни подозревал он, да и все они, что она всё выдумала, совершенно ошарашенный этим вызовом, побрёл к двери.
Любая часть диспозиции в кабинете могла и примерещиться, вот ведь паскудство, угораздило застрять в таком месте, где явь не подтверждается самым банальным и удобным образом — через глаза. Трое жрецов сидело на месте Иулиана Николаевича.
Когда они столкнулись ещё там, в жаре, то как-то сообразили, это же почти зачин времён, и если начать всё обстряпывать нынче же, можно недурно преуспеть. Вон уже какие конусы под ножками стульев, рабство изобретено и принято повсеместно, территорий, как подозревает Птолемей, до того тучно, что даже сущностям с истоков Нила столько не нужно. Пошли пошепчемся, пошли пошепчемся, надо пошептаться, — неслось тогда в верхушках пальм и над каналами с зелёной водицей, яичные лачуги прилепились к склону, прихотливый серпантин, протоки, там внизу галеры с камнями, тут старики с вытянутыми к Ра черепами и руками до колен, волокутся, где там у них назначено… где их ждут…