На другой день они распределились на вахты. Работали по три часа, в день по две смены. Сломали каменный верх, потом начали обкапывать уходящую под землю кладку, помалу расширяя ров вокруг и отбивая мостовину. Углубляясь на три мехеленских фута и расширяясь на шесть, грузили поднятую «породу» в две тачки и отвозили в угол двора.
— Не сочти за невежество, я тут по случайности на твои часики глянул, так они у тебя в обратную сторону идут. У меня, когда в голове прояснилось… думаю, пусть порешит меня Принцип, но спросить спрошу.
Он помалкивал. На его часики он глянуть не мог, при нём он ни разу их не светил. К концу второго дня в яме уже можно было похоронить архив жандармов в отношении сектантов и крестьянского вопроса. Дно приближалось, оно будет там, где они решат.
— Все стареют, а я молодею, — небрежно, упуская заступ.
— Так с чего ты это вообще? Сколько знаю, такие не на каждом углу торгуют.
Человек определённо из лиги Вердикта. Для него разбойничать означало нечто большее, нежели обогащение наиболее коротким и понятным путём. В основном психические процессы, те самые ситуации, на которые ещё можно успеть повлиять, да вот какая штука, применимость сомнительна, и не то чтобы тёмные налётчики при царе Александре так уж теоретизировали и разнимали на составляющие эргодическую гипотезу, но держали курс, да, что-то вроде, ориентировались, воспринимая на свой лад причастия ко всему такому, раздаваемому только в пересыльных тюрьмах и у спонтанных наставников не в палестинах. Словом, у прошлого и у будущего ему виделась очевидная неравноценность, а кто умел не только разбивать витрину, но и возвращать всё как было, по мнению Ремигиуша, всегда выигрывал. Некоторое время рыли молча.
— Такие носят все члены клуба, в котором я состою.
— Ты состоишь в каком-то клубе?
Он понимал больше, чем показывал, в нём скрывался ряд глубоко развившихся эмоций, Принцип старался об этом не забывать.
— Да, что здесь тебя изумляет?
— По нашему профилю?
— Да, самоубийц.
Настала его очередь отбрасывать, он замер. Кобальт по окончании смены старался не уходить от ямы далеко. При упоминании о членстве он приободрился, подался вперёд, внимательно вслушиваясь.
— Какого рода ассоциация?
— Всё как у всех, — не прерывая работы. — Собираемся иногда в секретном месте, подписываемся кровью, приносим жертву трубадуру Гаваудану, свально совокупляемся, один, кому выпал жребий, кончает с собой на глазах у других.
— Что за жребий?
— Запрещено уставом.
— Как-то он избирательно.
— Его ещё и читать надо с зеркалом, тёмный стиль.
— У тебя, как я понимаю, ещё в этом мире не все дела закончены.
— А мы всё успеем, если ты хайло закроешь наподольше.
— А что, Принцип, тебе, скажи, уже надоело? — тон сделался иным, он перестал выведывать.
— Думаешь, ты подходящ для таких излияний?
— Ну а почему нет?
— Сам посуди, вступает ли человек в клуб самоубийц, если ему нравится жить?
Утром сестра велела ему явиться для решения назревших тематических вопросов. С сильным опозданием поскрёбся отправленный секретарь Михаил, сказал, что самого сегодня ждать не приходится. В спальне медитирует на предательство Иуды и по всяким едва ли важным вопросам отрываться ему недосуг.
— Я не потерплю такого к себе обращения и поведения, — притворив за собой дверь, буравя взглядом покой, загремела она.
— С собой обращения, с собой, а к себе отношения, — с усталым, но терпеливым видом, не вынимая ладоней из-под головы, подумывая изобразить зевок.
— Да как ты смеешь, словоёрсная дрянь, меня поправлять? А ну встать, когда перед тобой стоит женщина!!!
Серафим ответил выверенной тишиной. Впоследствии сел, обхватил руками туловище, будто ему холодно, переменил тон.
— Говорите, зачем пришли, и подите прочь. Вы мешаете мне думать.
— Ах, значит, думать, а чем ты думал, когда съёбывал отсюда, проклятый мозгляк?! Когда своим мерзким голосом, будто празднослов, кричал выпустить и дать взыскуемую таким охуенно гениальным долбоёбом свободу?! Дали, ну и что? Не смог там? Силёнок крутить головой и увёртываться от тычков земских старост не хватило? Приплёлся обратно в сумасшедший дом, сломленный, разбитый и униженный? Как ты там говоришь? Господь, что за вакансии ты обрушил нам на головы, уж лучше сера? Надо продолжать?
Он молчал. Было видно — сказанное подействовало очень сильно. Сидел ошарашенный и подавленный, она достигла своего в полной мере, если, конечно, ставила себе какой-то итог.