— Подле жральни на куклимплацу. Я там угулук мастырил и этого асмодея сразу приглядел. И штиблеты на нём лаковые, и пиджак, и удавка эта на шее. Всё, как ты, Зодиак, баял. А когда все шамать ломанулись, с навеса, как и было говорено, бочка скатилась и безеннику на весы, а тот в самый раз на тех парашу свою отвешивал. Бадья взлетела, и антихристу, что там крутился, на загривок. Тот в крик, выхватил балалайку, а кому грозить, не знает, а тут этот барабанщик, как по часам поставил ему банку, балалайку себе и ну палить по флюгеру, а на том баран дожидается, в забугорные палестины отправляться. Баран упал, к нему тут же банщик и барабанщик подскочили, будто в засаде сидели, банщик даже умудрился свой барабан под него подставить, но барабанщик ему по баше свинчаткой отвесил, и тот ещё упасть не успел, как барабан себе выхватил. Тут уже и балдох тут как тут, а я его и дожидался. Балдох этого барчука с собой и притащил, боялся в окрестность одного погулять выпустить, а тот как в бут гадженапо оказался, совсем от страха ополоумел, даже за облако перестал держаться, а мне-то это облако и надо. Тут из бочки, которая с навеса скатилась, выскочил фартицер и бежать, ну, балдох, ясное дело, за ним, за ними и антихрист. Я к барчуку, монеткой помахал, камешек у меня в руках сам и оказался. Думал, раз мерцзелёный, то изумруд. А Ябритва эвон бакулит, какой-то акварин. Брешет небось?
— Да что мне брехать-то? Я таких камней знаешь сколько зексал, когда в Одессе дубаря не давали? Всех и в купцовский сундук не уложишь. Ты, Пани Моника, брус шпановый. Чтоб в выколотую окрестность с изумрудом пританцевать, пусть и с балдохом везде ходить, совсем ума не иметь. — Он громко фыркнул и, сплюнув в отверстие во льду, проделанное недавней оттепелью, посмотрел на Зодиака. — На стык бы пора чалить, чтоб худого не вышло.
Практически на заре того квартала, бредя на ощупь, сами не зная зачем, но преследуя воссоединение:
— Ты с нами или здесь кантоваться без экпара?
— С вами, ясен красен. А с кем стык?
Они вышли в Хитровский переулок, не оглядываясь, стали пробираться в тумане в сторону Малого Трёхсвятительского. Стык — Ябритва подыскал его на Сухарёвской толкучке — был назначен в одном из близлежащих клуатров, напротив вечно дымившейся кузницы.
— Слышь, Ябритва, а что это у тебя за имя такое?
— Потому что глаз только один. Я всем рассказываю, что второй себе вырезал.
— А это так?
— Нет.
— А при каких тогда обстоятельствах его не стало?
Он задумался. Барак, может, и не барак, стены три, у пустоты очаг, отчасти он занавешивал проём дымом и какой-то энергией, свод наличествовал лишь местами, соответственно, и потрошённые сугробы. Уже в два года он приучился реагировать на малейший шум в диаметре двадцати саженей вокруг укрытия, ну а между тем это был дом, внутри признаков раз в двадцать больше, и все сигнализировали негативно. Он не роптал, кто ни зайдёт, считал своим долгом его пиздануть, кто приползал — тоже. Могли за чем-нибудь отправить, он был этому рад и вскоре понял, что можно и не возвращаться. У матери с некоторых пор не проходила горячка, но сегодня жар особенный, так и пышет, но только от него не тепло. Ну, ей-то всегда тепло, и это сказывалось на внешнем виде. Для женщин определённого сословия в этом измерении между Китай-городом и Яузским бульваром время текло по-иному, у них кожа изначально нежная, а к тридцати уже нет; процедур много, ни одной не пренебрегается… без разницы, даже если бы она обладала лицом, на котором время оставляет мало следов… надвигается на сына с обломком стека, иди сюда, милый, к матери, мне уже недолго осталось, тебе — не знаю.