Неожиданные шмоны на Хитровке случались редко, все повальные бани, подобные нынешней, сперва утрясались с кхерхебами, потом о фитиле узнавали всё вплоть до часа, в который ряды полицейских войдут в окрестность. По счастью, они уединились и уснули в захолустной церкви, а те, как правило, не числились среди возведений, подлежащих осмотру. В них неловко было и миловаться, но та, что они выбрали, считалась вроде заброшенной или отпущенной из лона в вольное плаванье, это идеально подходило их целям. Он взялся за аналой и с хрустом суставов поднялся.
Гвардия, всегда побитая, входила в окрестность. Это были волки, друг другу — барсы, непосредственному начальству — медведи в спячке, высокому — опарыши. Полицмейстер им эти акции согласовывал, но результатами не интересовался, если только не имелось директивы, раздувавшей какое-либо дело. Агенты, по его мнению, — это те же наёмники, кондотьеры, только в ситуации с Хитровкой у них гораздо больше внутренних доводов, они по три раза перекидываются, сами уже не понимая, какая сторона что преследует. Клички каторжников сливаются в одно непроизносимое имя Бога, который, судя по суффиксам, способен размножаться. Очевидность действий держится на монолите устава и инструктажа перед шмоном, резко войти и схватить, не обращая внимание на несущееся со всех сторон кукареканье и фразы, значащие не то, чем кажутся. Смысл терялся, уже пока они туда шли и делились друг с другом непрестанно обновляемым опытом. Хитрованцы попугайничали командам квартальных надзирателей, стояли возле рычагов к ублиеттам, там на дне скопилось форменных шапок и фуражек как нигде в снабжении.
Войдя в заведение, он первым делом сплёвывает под ноги, медленно царапает рукояткой револьвера надраенную латунь стойки, объявляет, кто именно ему нужен, если, конечно, знает, кто именно, кабатчик первый раз отнекивается, играет хлеще Щепкина, тянет время, на таком уровне всё договорено, однако это не кто-нибудь, а жизнь вносит коррективы, он переглядывается со своими держимордами, рожи хряков у них малость облагораживает козырёк, какой-то преданный отпрыск, уже, думает, что посвящённый, даёт знать, что хуй ты кого разыщешь в любом случае, называет он имя или нет, подходит, нависает, кабатчик дует себе на чуб, радуясь, что не над ним, бьёт под великодушие, отправляет его домой, сука, знает же, это всё равно что в ад, рай, австралию, валахию, без разницы куда, снимает револьвер со стойки, давая понять, что не все угрозы пройдены, риторически осведомляется, не спросить ли ему ещё раз, другой бы велел встать на колени, но тут православие слишком укоренилось, прожигает взглядом, им же намекая, всё не совсем по плану, уже должно состояться такое, когда подручный его на них ставит, подносит ко лбу дуло, разумеется, это далеко не последнее предупреждение, оно сделано ради публики, на лице сразу собираются морщины, упоминает должность, чтобы унизить, высказывает своё отношение к его жизни, тот, очень сомневаясь и в душе, сомневается вслух, помыкивает, посетители тоже, затаили дыхание, кто шёл по лестнице, сжались за балясинами, будто не знают, чем всё обернётся, и будто шмонают не ради них, взводит курок, так, кое-что выясняется, оказывается, он ушёл, также выдаётся, с кем, достаточно правдоподобно, чтобы закончить здесь, не убирает дуло, хмурит брови ещё больше, скоро будет спазм, тот повторяет уже по имени в миру, совсем в отчаянии предполагает, куда именно, зная, что таков станет и маршрут шмона, убирает пистолет, все выдыхают, он сам едва не громче прочих, выходит на улицу, там с открытыми ртами дожидаются околоточные и агенты, всем даны каски со шпилями в пику спектра ночи, с открытым ртом некоторое расстояние проходит среди соратников, фальшивых, почти говорит отзывать, потом проживает настоящий момент, ничто не угрожает его жизни, он волен распорядиться личным составом, все их кульбиты, как он думает, связаны с интерьером, а он снаружи и столько знает, лезвие бритвы, не Оккама, разницу он давно понял, пускай и после сорока, один из приближённых говорит, что он такого не понимает, высказывает тут же своё мнение относительно всего, составленное с тыла, суждение наблюдателя, очень притом заинтересованного, он думает, а этим, на полку-другую ниже, что, не суют уже? или не совали вообще никогда? настаивает, как иначе, велит отзывать всех, акцентирует, чтоб потом было за что зацепиться в случае чего, но солдатня такого не допустит, один уходит в ночь, сорвиголовы с открытыми ртами смотрят на второго по старшинству, самим в этой местности лишнего шага не сделать, тот на свой манер подтверждает и усылает их прихотливо, всего лишь «пошли», куда и с какими целями, должны достроить сами, руководствуясь опытом, фонарь вдалеке отражает свет от шпилей и кокард, шмон для них, но не для окрестности, окончен.