В половину седьмого он сделал привал в сквере подле городской филармонии, где каждую субботу проходил концерт полифонического оркестра. Видимо, давали что-то и в другие дни, может, луковый суп бездомным, он был не в осведомлении, в данный момент очередей не наблюдалось. Сквер таил опасность, вечный маяк на карте зложелателей, многолетние спазмы попробовать; враги, должно быть, думали, что он давно потерял хватку.
В памятнике Константину Воробьёву субъект, будь он хоть трижды следователем и дважды оракулом Л.К., не смог бы видеть для себя никакой опасности, кроме обрушения в уже окончательные руины. Ведь он сам фронтовик и к Воробьёву и всем его посмертным воплощениям относился с симпатией очень необъективной, у него дома наверняка имелось собрание сочинений, то классическое в шести томах.
Он сел на скамейку не под самим монументом, а через одну, что увеличило его гонения. Подбираясь к фигуре, он уже видел, что Воробьёв составлен из трёх ассасинов. Один сжимал левой перчаткой пульт, когда отпустит, они распадутся и обретут свободу действий. Т. сорвался с места, резко замер между памятником и субъектом (до того подтянувшись на руках и заглянув в зарешёченное окно в стене, также являющейся частью монумента), послав особый шар, чьё содержимое заморозило кисть, после чего спокойно прицелился и плюнул через томеанг в каждого поочерёдно.
Он уловил слуховым аппаратом некий звук, разумеется, обретя подозрения, но не показав виду. Так, мол, я отдался на прихоть волн, иду себе сквозь пекло, а ангелы носятся во все стреляющие гипотенузы, отбивают меня у таинственных сил. Посмотрим, насколько я им дорог, верно, зачем-то нужен, может, не всем, может, нравлюсь президенту, учившемуся ещё по старым учебникам и, всякое может быть, появившемуся на свет в Советском Союзе.
Через некоторое время он снова пошёл, в сторону Кировского моста, с новообретённой бойкостью, маршрут здесь резко ниспадал под гору. По левую руку тянулся студенческий квартал Медицинского университета, из того он ожидал дегаже уже рационального. Студентики мерзы, всегда чают сбиться в ячейку и нечто устроить, а в распоряжении конкретно этих имелись многие блага современной химии, пылевидные препараты и ламинаторы.
Светало. Замковым рвом на пути катил свои воды Тускорь. На горе над рекой стоял странной формы дом, кем-то там заселённый, скорее всего, из непознаваемых и хлёстких соляных галерей города. Сперва в нём собирались сектанты, вроде, сатанисты, теперь точно не сказать, тогда их с таким пиететом не делили, антитринитарии, криптомонотеисты, направлений в определённый момент стало больше, чем вариантов имени Бога; так индивидуально солгать представлялось делом отнюдь не простым, да и людям, а это были они, всегда они, с некоторых пор выпало слишком много свободы, а вместе с той пришлось разучить несколько поведенческих парадигм и потом много приспосабливаться.
Он строгим, выверенным шагом ступил на мост, по нему в виде жёлтых растянутых световых дублетов проносились трамваи. Пройдя его, повернул к вокзалу. Т. всерьёз начал раздумывать, не намерен ли тот пуститься в дальний путь, может, даже в Европу, где всё ещё оставались памятные ему сооружения, но транспортный узел был обойдён стороной. Они оказались в системе воздушных переходов похлеще заселённого колонией пауков колодца, например, на одном из стальных трапов все были над и одновременно все под. Время близилось к полудню, он, буквально переступив через себя, устроил второй привал и наскоро перекусил. Сзади из репродуктора объявили, что поезд пройдёт без остановок с очень высокой скоростью. Раз миновал вокзал (вопрос, насколько по плану, ещё оставался открытым), вероятнее всего, метил в АПЗ-20. С каждым шагом внезапность его регрессировала пропорционально углу наклона поверхности, равнину после сети мостов проходили очень медленно.
Человеческий сель тёк в разбитые хрущёвки Союзной, канун — остался ли теперь католицизм в чистом виде? — дня всех святых, сакральных, цифровое аутодафе, вполне искреннее недоумение под масками суперзлодеев некоторых вселенных.
Лес поманил его, так странно.
В районе Полёта в воздухе начало концентрироваться нечто до сей поры разложенное, не так бросавшееся в глаза простецам, что он был склонен полагать за главный бой. Затевалась сложная конфигурация человеческих фигур, он сообразил — секты писали код с оглядкой на «виноваты звёзды», стало быть, непознанных эксплозии и последствий. Запросил подкрепления, оно было обещано, но могло не успеть.