Ладно, там генерал Макартур ворочается на выброшенных волной водорослях по наши души, спит и видит свои триумфы, я их как-то, не знаю как, отодвигаю, дед Гоша и вовсе приближает ему жопу, видимо, япошки, когда брали его переводить защитную речь, были не в осведомлении о старом фиаско этого революционера, да и сейчас нет, так глубоко кто отсюда может копнуть?
Череп себе прострелить я уже не могу, броня, но, как всё это в очередной раз надоест, подумываю шмальнуть через глазницу, может, напротив жерл моих они титан в обеих кристаллических модификациях и не вставили, там же всякие другие взаимосвязи.
Дело наше правое, я всегда недолюбливал Новый свет, так долго открывали свой второй фронт, сукины дети, пусть лучше желтопузые тут у себя спразднуют, а как они на СССР станут скалиться, я себя уж точно кончу, изыщу способ и, может, весь труд Жоры, пока ещё не тиражированный, с собой заберу, тогда они лётчиков херушки уговорят разбиваться. Всё просто, надо только знать систему. Зовут меня всё ещё Михаил Югов.
— За окном разыгралась метель, фонари светят совсем не так, как били они тьму в моё время. Да и тьма больше не является прибежищем того, что играет большую роль в выживании. В студии тихо, только обивка микрофона потрескивает от разрядов статического электричества. Через открытую дверь видны отблески новогодней гирлянды на лакированном паркете коридора. На свисающих со свода колонках пыль и следы пальцев, пробовавших её. В зеркалах с моего ракурса ничто не отражается. Кресло гостя через пульт от моего повёрнуто спинкой. Вязаная шапка, поверх которой я надеваю наушники, прицеплена на кактус, за жизнь которого в настоящее время ведётся борьба. Уборщица — мой компаньон по вечерам — уволилась. Клетчатая рубашка с всегда закатанными рукавами не на мне, не греет. Тихо. В проводах ничего нет, совсем ничего. Снег кончился. Тихо. Мы продолжаем нашу кампанию.
Подполковник был один, прочувствовал эти новые вводные, на которых предстояло строить стратегию, развивать движение и служить Отчизне. Все ушли, вон просека между стволами, теряется в ночи, теперь бивак на её конце, а дорога и близко не закончена. Вид сверху, огненный круг, и тёмная масса отдаляется от него, торя путь в сугробах, в их холмах, точь-в-точь обмороженные французы отступают на запад, но у его молодцов лица не такие синие, хотя сейчас он уже ручаться не может.
Порешить графа теперь его святая обязанность и одновременно светлая грусть, отчасти надежда, отчасти объяснение того, почему ему не сесть под липу и не заснуть вечным сном, при полном параде, отвязав и пустив коня по следу отряда, положившись на волны мороза, его особого универсума в лесу. Гонцы вернутся и найдут его, холодного и с добрым лицом, всё всем простившего.
На суках висели тулупы без рукавов, треуголки, которыми раньше прибивали к макушке пуховые платки, фляги, многие прострелены и с застывшими каплями на кромках отверстий, почти оторвавшимися, обмотки, будто здесь разделывали мумий, скифских, запаянных по особому рецепту, драные гусарские лосины, поляна опущена на уровень ниже наста, прилегающие участки прошиты шагами, на месте палаток купели, костры затухают один за другим, тьма надвигается сломить его, наддать ещё тоски, найти и себе, и ему применение… Он начнёт с его комнаты в пещере, погуляет внутри во славу русского оружия, а там поглядим, только б дождаться рассвета, красного на белом, теней от стволов столь агатовых, что он как будто будет ходить по шкуре гигантской и нездешней зебры, давно переставшей дышать.