Едва им довели, что и как, оба только тогда, кажется, поверили в серьёзность происходящего, что надо бы вводить войска, крутить ещё бомбы и всех шантажировать, звонить Макартуру, жене, водителю, чтоб подгонял лимузин поближе ко входу, не дать этому просочиться в американскую прессу, не дать связать с происками Сталина, раскупоривать бункер под Белым домом, заморозить проект подлёдной базы в Гренландии, юлить уже расторопней; теперь же позору не оберёшься, президент висельник, это могут использовать республиканцы в следующей кампании.
Адвокат азиатской внешности вошёл в вестибюль и строевым шагом, держа пачку листов с машинописным текстом в вытянутой руке, миновал тихо переговаривавшиеся группы в мундирах и пиджаках, сновавших секретарш, цокавших о паркет подбойками на каблуках. Отсюда сразу не становилось понятно, за какими дверями шёл процесс, вообще-то за всеми здесь, сходным образом он и рассуждал, входя везде, ожидая минимальной анфилады и двух выходов из помещения. Где-то американские приставы в коричневых брюках с подвёрнутыми штанинами курили в поднятое окно, в фотолаборатории в ванне для проявки нежилась престарелая супруга одного из фигурантов, в длинном мундштуке дымилась папироса, глаза полуприкрыты, в запасном буфете шла оргия, германки, сбросившие оковы коитуса строго внутри популяции, трахались самозабвенно, позволяя всем всё, могли долго быть вниз головой, дышать только носом, железобетонно сдерживать рвотные позывы и не обладать больше вообще никакими вещами. В актовом зале стояли кофры с шифровальной машиной, половина была выпотрошена, и калмыки чесали головы, что тут к чему прикручивать. Через помещения шёл поток, серые шляпы, коричневые портфели и папки с ячейковой текстурой, буфетчицы раскатывали на роликовых коньках с подносами, в лосинах и с арками выше поп сзади на халатиках, стекольщики тащили квадраты с запёкшейся кровью, один из носорогов из разбомблённого зоопарка рысил здесь, и его ловили способом, не предусматривавшим членовредительства, сачками, везде появлявшееся вместе советское представительство недосчиталось одного члена и теперь держало строй и в который раз рассчитывалось то на первый-второй, то по головам, помощники адвоката у подножия лестницы были погружены в процесс, один выбивал длинный парик и мел летел от каждого удара, не сходя на нет в плотности, второй полоскал в жестяном тазу чёрную, влекущуюся за его движениями массу, сам сидел здесь же с расквашенным лицом, держал у щеки мороженую курицу в промасленной бумаге, костяшки пальцев сбиты, две детские экскурсии двигались навстречу друг другу, из сирот, и смотреть они будут друг на друга в краткие мгновения прохода мимо, головы повёрнуты, скорость возрастает вдвое, торговцы газетами с сумками через плечо скатывались по широким каменным перилам и, используя импульс, возникавший, когда под точкой опоры ничего нет, стремились прочь сверкать передовицами на улицах Нюрнберга, уборщицы толкали пылесборные аппараты выше себя на шарнирных колёсах, громко дребезжавшие, их траектории были сосредоточены неподалёку от зала в сердце здания, он сужал круги…
Глава двадцать вторая. Спаржеварка
Снисходительная физиономия — непременный атрибут. Выражение понимания, готовность к лёгкой боли. Неминуемость и предначертанность. Советчики разных рангов неоднократно задействованы, сам укол, казалось, уже настраивал их на рабочий лад. Истыканные подушки пальцев и полное, почти переходящее в индуктивное упражнение отрицание со стороны Теодора. Кровь, из степи дует ветер, доносит пыльцу, запахи грозы, что собирается там окклюзией, экзотические микробы из лагеря противника. Бинты не стерильные, медсёстры ругают офицеров, которые, не справившись, обрюхатил или нет, скрываются, коричневая форма на горизонте в ряд, пометка в личном деле о дальтонизме, ход военного совета поворачивает на эпоху барокко, реестр осад и дневниковых записей, «взгляд изнутри», монотонных и мрачных, Казале и Ла-Рошель, о них в том числе и пойдёт речь, оба случая будут исследованы, получат каждый свои параллели, и, где предательство окажется вероломнее, возьмут за образец.