Его можно было видеть с книгой застывшим у окна, лежащим на кровати, голова отброшена вдоль ската перины, а ноги задраны на стену, на подлокотнике кресла, склонённым у конторы, на животе на паласе, подбородок на сплетённых пальцах, прогнутых им, на полу сидящим по-турецки, стоя, держа том на вытянутых руках, в книжной подставке на полке, он раскачивался перед ней, бил себя по карманам брюк, по животу, по щекам, хлопал ладонями над головой, вдруг где-то далеко он услышал скрип приоткрываемой двери и не глядя заткнул доску в раму вытянутой ногой. Солнце уже садилось за корявой сторожевой башней более поздней постройки, когда Т. стал уставать от чтения и задумываться, сколько ему ещё позволят пребывать в покое. Застрял в начале сорок восьмой страницы и никак не мог въехать в абзац. Волнами накатывала дислексия и тут же шла на спад, многие слова не ассоциировались вообще ни с чем из его опыта. Рама французского окна была поднята, и там в свежеокрашенную филёнку стучал дрозд.
Место напоминало панораму пропасти Bramabiau, участок дороги Душанбе-Хорог. Вскоре им встретился душ под ржавым баком, чуть дальше какой-то юноша строил цепь невысоких кирпичных стен, когда проходили мимо, он показал ему средний палец.
О, подумал Т., идя дальше и оборачиваясь, а это не из той схемы, типа изнанка каталога сект, Заалайский хребет, на который там всё вешается, у Касикандриэры промискуитет, а у остальных эффект Кулиджа; Гласеа-Лаболас, Андреалфус, Бельфегор, Хаагенти, Мархосиас, Фокалор, Декарабиа, Самигина, Агриппа Неттесгеймский? Потом сразу: чур меня, чур. Потом: ммм, странно, обычно такие вопросы самому себе не в моём духе. Однако уж слишком неестественным он ему показался. Глаза, пожалуй, какие-то рыбьи, двигался как автомат, какое его ожидало будущее? Он будто что-то почувствовал. Такую судьбу, какие охотно идут в сети ловцов душ на той стороне особенной реки, когда семья по всем статьям неблагополучна, от отца-пьяницы до кандалов к основанию ватерклозета, в которых частенько и обдумывается будущее, зарубка на ретикулярной формации. Надо что-то менять, синаптическая связь — лучше всё записывать, ненависть к женщинам в извержении потовых желез, социализм в дерьме на аттестате зрелости, в отравлении газом тяга к метамфетамину. Он мог навоображать себе и верить, что развернуть плащаницу тьмы, замаскированную под эмпирей света, и наоборот под силу любому. Контролировать общественное мнение, порывы души и породу, для отвода глаз поставить всё на эзотерику в память о юности, увеличить в досье количество отсидок за правду, добавив каждой переменной букву. Анархии не нужен новый мировой порядок, новому мировому порядку не нужна правдивая история, научному расизму — белый европейский империализм, хотя это и не на поверхности.
При виде него становилось понятно, что насчёт того юноши Т. не ошибся ни в чём. Перед ним был его куратор, предпоследняя ступень иерархии цепного переноса энергии и вещества, совсем другой коленкор. Над ним тоже кто-то, само собой, имелся, хотя, возможно, всё действительно строилось по пищевой цепи, кто всех жрёт, тот и куратор, но, видимо… то есть отчего бы ему так не думать, в том смысле, что он не любитель обрубать что бы то ни было, кто-то ведь и подобными существами закусывает, неужто человек? маловероятно. Боги? чума как вероятно, но они-то явно на самом пике, в противном случае человечество выглядит уж чересчур ничтожным.
Не обошлось, надо думать, без четырёх стихий, ста двадцати подстихий и прочего подобного, ими-то они и должны козырять при встрече, ну а чем ещё? Да всем, Теофельс, всем, что у него преобразование генотипа — ясно, только вопрос: при воздействии внешней или внутренней саванны? Что, иными словами, за сверхпострадалец мутагенеза? Сразу появляется образ, до того рельефный и светлый — аж глазам больно. Разноцветные кумарины, первобытная пастораль, скалы не изрыты, к цвету не придраться, чтоб кто-то примял лубяное волокно — да откуда? разве что сель стронется со склона, они-то сразу были. Ну, резюмируя, се только-только сотворили, в атмосфере на ста километрах ещё носятся эссенции, прихорашивая мир, такие дымчатые конкременты со шлейфами, если биссектрисы их путей пересекаются, то это место переливается чем-то более ярким. Здесь остаются люди, это уже договорено, и в том числе такая вот таутомерия, изначально чуждая основной массе, поскольку неподражаема, и задача, но в чём она ютится, он точно не знает, а тогда бы, надо думать, знал.