От чего — то есть картины в целом — мы теперь и танцуем. Хотя тогда никто и знать не мог о такой вещи, как бомбардировка из небес, но и она бессильна перед Прожектом, проектом.
Он тяжело прибрёл к моей мастерской, в которой я, собственно, и проживаю, соседская половина дома разрушена, а на моей не упал даже балкон, разве что малость покосился. В половине девятого он здесь и терпеливо ждёт, пока я откроюсь. Я бы пустил его и раньше, но в социалистической стране должно соблюдать порядок, которого иной раз и не хватало в царской России. Не знаю, отчего бы я так насторожился, услышав его просьбу, быть может, в связи с этим странным происшествием в Краеведческом музее, однако меня как будто что-то толкало отказать ему, хоть я и не отказал.
С балкона видно, как вдалеке в руинах жилого некогда дома шныряет Сталин, а за ним по пятам ходит Калинин. Должно быть, это большой секрет, что Вождь инкогнито в Солькурске в это сложное для Союза время и что-то самолично в том отыскивает, но раз никто не запрещал мне выходить на балкон, а я не читал никакого подобного предписания, то и видеть, и осознавать всё увиденное я могу вполне, а ведь могли предписать видеть, но не осознавать или осознавать то, чего не видел, вроде, в НКВД заведено для этого отдельное «Управление метафизики», которое, разумеется, не может именоваться метафизическим, а называется как-то вроде «Управление работы с ненадёжным населением» или «Управление особой выемки». Мне кажется, что оба они ищут медаль «За победу над Германией», которую потерял Калинин, однако, разумеется, это лишь домыслы, и может статься, что фантазии. Конечно, всесоюзный староста никогда не мог потерять такую медаль, какие бы сложности ни настигли его здесь и сейчас, изнутри или снаружи.
Такими темпами скоро будут окручивать элеваторы цепями, ломать бульдозерами с бетонными рамами вкруг кабины и тащить так до самых границ Восточно-европейского блока на глазах у советских граждан. Лобанов не говорит Морозову, Морозов не говорит Бенедиктову, Бенедиктов — Тевосяну, Тевосян не говорит Микояну, тот не говорит Клименту Ворошилову, тот — Вознесенскому, тот — Булганину, тот — Берии, тот — Андрееву, тот — Швернику, тот держит в неведении Сталина. Большинство из них катаются в патерностере в Наркомземе, но от полной ясности открещиваются, выходят на улицу по одному, падают на задние сидения ЗИСов и, если чувствуют, что в животе бурлит, немедленно велят ехать в Кремль, там столовая круглосуточно.
У меня на обед борщ из крапивы, ммм… вкуснятина, а сколько энергии от него, больше, чем от лепёшек из цветов липы. Мы здесь, блядь, что вам, феи? была бы у меня снайперка, я б его снял, шмальнул бы прямо в усы, а потом Калинину в яйца. Вчера за стеной я слышал нехарактерные звуки, обдумав за ночь, сходил и запер входную дверь, это Машеров убил и разделал свою жену, Люду, сегодня на восстановление города оба не вышли, ему влетит, но на сытого так не подействует. Я фиксирую случай каннибализма в Черноземье, а даже рассказать некому, не хочу и думать, какие последствия может вызвать такая история, тот внизу не проникнется, ему вольно за рубеж когда угодно, двоица в руинах слушать не станет, среди всех действующих лиц — международный агент, пара анархокоммунистов и картограф — я один, кажется, болен дистрофией, ну как болен, она часть меня. Фигура — мне отчётливо видна строгая шинель, усы и фуражка — то появляется, то исчезает, Калинин держится сзади и готов выслушать новую версию. Как по мне, так их всего две: ограбление Краеведческого музея или причины голода.
Вдали через сколько-то метров воды из неё выходят рельсы, само собой, на Солькурск. Я стою в дверном проёме, касаюсь его плечом, и глыба жжёт меня хладом. На улицах грязно, и хотя снег ещё колеблется, — некая тепловая сила, не пойми откуда берущаяся, подтачивает его, гонит или топит, шевеля трупы крыс в ливнёвках, поднимая их и относя на дециметр ближе к пустоте, — люди ходят с санками на деревянных и стальных полозьях, немилосердно ими скрежещут, им в это время нужно многое возить. Плотность на ускорение свободного падения, произведение их особенно засело в обломках стен. Осколки кладки красного кирпича, которые на меньшее уже не расколоть, тянутся в ряд заранее оговорённых мест, одно из них — котлован под универмаг. Наготове финский гранит, тарусский мрамор в штабелях, песчаник с уже вырезанными лизенами. Все в шинелях и платках, смотрят по сторонам, как будто в тех могут появиться пропавшие без вести родные, хотя у кого-то — этого просто не может не быть — и появляются.