Они ещё поговорили о его книге, Радищев то и дело потирал место на шее, куда вживили устройство. Третья уже? так быстро? да ну, Роберт точно не должен дожить, он лично проследит. Двусмысленно? сами виноваты, но тут дело не в конфликте между кап- и соцлагерями, просто дело случая, но тогда, когда уже всё готово, а это, кажется, как раз сейчас. Страшно, хоть это и парадоксально, что всё идёт в обратном порядке, гибкое реагирование, реалистическое устрашение, массированное возмездие, право непропорционального ответа. Когда придёт время, большая часть окажется не в бункерах и не в холодильниках, они же не знают, что ядерная и с применением ядерного оружия — это разные войны и они окажутся в разных ситуациях.
Он сказал, что вышлет никогда до конца не готовый текст для редактирования, если сочтёт нужным, — если бы он в этот момент ещё и потрогал чип, он бы расхохотался, — написать предисловие, послесловие, — конечно, вляпался в такой сюжет, проделав это отнюдь не снаружи, — вообще что угодно.
Синхронный рывок, остановка, всякий раз голова сдергивалась в пространстве последней, шея уже пульсировала. Позвоночный столб внутри до поры оставался гибок, но одно неосторожное движение или сквозняк, каких так страшились в Советском союзе, могли не только в одночасье развить неправильную осанку, но и затруднить мочеиспускание. Дома где-то завалялся пояс из собачьей шерсти, придётся искать, бродя кругами, выводя непрерывную монотонную функцию, свивая спираль, потом, обнаружив, что вот же он, висит на поручне, посетует на близорукость, на старость, немощность физического воплощения, в очередной раз прославляющую умственное, так и станет ясно, что его планида писать, все дороги ведут к этому. Прыжки точно выверены, метра по четыре, специальная упряжь, мохнатые спины сжимаются в складки и натягиваются, хвосты в постоянном напряжении, особи в расцвете сил, но нельзя, пожалуй, полагать, будто они обитают совсем уж в дикой природе. Рывок, остановка, дают время, чтоб голова встала на место, потому как в миг срыва она остаётся там, несколько мгновений он зооморф, жираф, а потом трёт затылок.
Глава шестая. Пас на кладбище
Он один в округе, всё равно что на Родинии, — из щели между ней и Африкой смотрят чьи-то глаза, вместо дорог тоннели из сплетённых связками плодов пальм, по диаметру солончаков выбиты формулы компенсации, дождь считается изменением климата, встреч почти не бывает, ледяные шапки ползут в обе стороны, выкрик «ау» может вернуться с другой стороны через определённый период, — ещё разговаривал с ними. Между тем он почти уже докатился до паранойи, а, учитывая его бицепс, икроножную мышцу, возможность поворачивать шею, отслеживать это представлялось важным, кроме того, к началу 1899-го года таинственные службы извне действительно взяли его на карандаш. Днями напролёт он рылся там у себя, перекладывал книжки с места на место, составлял реестры, путанее которых было только представление Евдокса о системе мира. На самом деле нет. Большую часть времени Деукалайон приседал и отжимался, сам уже этого не замечая.
Вода в реке всегда отливала одним зеленоватым электриком. Выше по течению, напротив дома, где под мостом был затон, иногда водоворот, они сидели на валунах в саду, подставив лица палящему солнцу, поглядывая в сторону видневшейся справа церкви и идущей от той дороги.
Вчера под вечер он наткнулся на два неизвестных сундука с книгами, не замеченными при последней описи, тут же взялся пролистывать и заносить в список. Покончив с первым, сразу принялся за второй, пока чувствовал вдохновение. Подобные занятия почти не служили поддержанию физической формы, но он всегда был по натуре бунтарём, к тому же некоторое время назад перестал верить, что кто-то из ордена, эфемерного не меньше его безусловного призора, когда-либо вообще за ним наблюдал.