МАШ1: Само собой.
фЭ1: Эх, жалко, я потерял циркуль, не то б доказал вам прямо сейчас, что мастаба — это не просто усечённая пирамида.
ДВ1: Мы же не можем представить себе ничего сложнее ямы в форме рыболовного крючка.
МАШ1: Всегда можно сжать подмётками спичку.
КХ1: Что, и циркуль тоже?
Я4: Что бы такое могло сбить с меня спесь?
ГД16: Не понял, на глазах что, бывают мозоли?
Я4: Что ты там всё время пишешь?
ГД16: В человеках я меньше ста тысяч в рамках одного процесса не рассматриваю.
Я4: Что там тысяч, ты управься с теми двумя дюжинами внизу. Они заняли очередь, им всё нипочём.
ГД16: Очередь священна, так же как и списки.
Я4 (мечтательно): Да, быстрая серия выстрелов.
ГД16: Сбросишь им на головы…
Я4 (перебивая): И что изменится? Возможно даже, те спросят, кто последний, если успеют сориентироваться.
ГД16: А отряд столь экипированный, летящий с высоты, никого не раздавит?
Я4: Катящийся с высоты, но притом под очень острым углом.
Директор за столом неторопливо макает перо в чернильницу и пишет. Он подходит к окну и смотрит на совещающихся подле рва (стремительный наезд).
АФ1: Наполеон меня побери, я должен был оказаться там (показывает рукой), второй в очереди.
ЧиО1: Но мы должны раньше…
Как нынешние немцы переживают свою будущую историю в мыслях, то есть в философии, так тогдашние, ещё не до конца оформившиеся, переживали в воображении — в мифологии. На самом деле, его звали Теодемирус, прозвище тоже имелось, но ему никогда не нравилось — Полухер. В двенадцать лет его укусил тигр, которого привели римляне, прямо за хер. И это они тогда перешли Одер. За свою жизнь он переплывал эту реку раз двести, до тех величин и считать-то нелепо, однако знал, что ещё задолго до него, а стало быть, во времена ещё более непроходимые и частные, умники из краёв их поюжнее, из полисов античного мира и других полисов античного мира, вытворяли со знаками такое, обнаруживали такое, что у них находились не только последователи, всякие там эпигоны с приятелями, но и вдумчивые рецензенты. Похоже, планомерное уточнение цивилизации в его времена повернуло вспять, прискорбно, конечно, но он уж точно не был тем, кто собирался положить жизнь в попытке это изменить. Он, как и многие квады, обладал гонором, что, впрочем, ограничивалось непростыми запросами и горизонтами, которых предстояло достичь, сугубо имманентноплеменными. Например, выйти однажды перед всеми и не просто рассказать им о гармонии сфер, но и ответить на вопросы, разумеется, тупые, тупее небесного свода; или переодеться Одином, хорошенько настроиться и на время стать Одином, явиться в конус царя накануне кампании или даже дела и там издеваться над всем сложившимся мироустройством, что нужно убивать других и рисковать своей жизнью ни за хер, ни даже за полухер (показывает), уничтожать на радикале эту доктрину о верноподданничестве, об опасности, нависшей над их паннониями и далмациями; конечно, она нависла, эта опасность, но уж точно не Большая полная система её образовала и спровоцировала и не Малая полная система, а то, что страгивали с места эти штуки, и надо бы брать на вооружение и нести за сферы своих лесных и луговых стоянок, если уж ты поднял собственную шахту, шахты других и тронулся в путь; или вдруг ни с того ни с сего заговорить роковым и одновременно критическим голосом посреди без разницы какой церемонии, хоть большой стирки, от которой реке ещё поди оправься, и давить на то, что говоришь не ты, а отец семейства, пропавший без вести, он переселился в тебя и, пользуясь случаем, даёт последние рацеи оставленному клану. Почему он не дал их сразу? Хороший вопрос, потому что его обезглавили неизвестно кто неизвестно где неизвестно в связи с чем и неизвестно во имя каких авторитетов, но известно во имя чьих именно — ебучих ежесекундно самоудовлетворяющихся кумиров, чересчур живых, кончающих от утрат? Он так ни разу и не довёл дело до конца — всю жизнь притворялся квадом. Потом часто об этом жалел.